• Наши партнеры:
    Remont-online.net - Комплексный квартирный ремонт remont-online.net.
  • Король, дама, валет
    (глава 7)

    Глава: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13

    VII

    Не докончив увлекательной, но несколько сбивчивой беседы с синещеким мадьяром (или евреем, или баском) о том, можно ли хирургическим путем (то есть выливая на него ведра крови!) так обработать хвост тюленя, чтобы тюлень мог ходить стоймя, Драйер резко проснулся и с отчаянной поспешностью, словно имел дело с адской машиной, остановил разошедшийся будильник. Постель Марты, охочей до холодка раннего часа, была уже пуста. Он привстал и почувствовал боль в плече: электрический звонок из вчерашнего дня в нынешний. По коридору, в голос плача, прошумела сердобольная Фрида. Он осмотрел, вздыхая, большущее фиолетовое пятно на толстой плечевине.

    Умываясь, он из ванны слышал, как в соседней комнате Марта дышит и похрустывает, делая модную гимнастику. Потом закурил сигару, улыбнулся от 'боли, надевая пальто, и вышел.

    Заметив, что у ограды стоит садовник (он же сторож), Драйер подумал, что хорошо бы хоть теперь, путем прямого вопроса, разрешить тайну, занимавшую его так давно.

    - Вот беда, так беда,- степенно сказал садовник, когда Драйер подошел.- А ведь в деревне - отец и четыре сестрички. Шарахнуло, стало быть, на гололедице,-вот и капут.

    - Да,- кивнул Драйер,- ему проломило голову, грудную клетку,- все.

    - Хороший, веселый парень,- сказал садовник с чувством.- И помер. У него от гаража ключ, должно быть, остался. Заперто.

    - Послушайте,- начал Драйер,- вы случайно не заметили...- дело в том, что я сильно подозреваю...

    Он запнулся. Пустяк, время глагола остановило его. Вместо того, чтобы спросить "он пьет?", надобно было спросить "он пил?". Благодаря этой перестановке времени получалась какая-то логическая неловкость. Труп не может быть пьяницей; а что было раньше - много ли, мало ли пролилось того-сего в несуществующую теперь глотку,- нет, это перестало быть забавным...

    - ...я насчет садовой дорожки. Сильно подозреваю, что можно тут поскользнуться. Вы бы ее песком посыпали...

    "Финис...- усмехнулся он про себя, сидя в таксомоторе.- Икар продам без ремонта. Ну его... Марта не хочет новой машины. Права, пожалуй. Надо переждать".

    Но Марта отказалась от автомобиля совсем по другой причине. Как-то странно, подозрительно выходит, если не пользуешься собственной машиной, отправляясь (три-четыре раза в неделю, ровно к семи часам вечера) на урок ритмических поклонений и всплескиваиий ("Флора, прими эти розы..." или: "О, Солнце..."). А не могла она пользоваться ею потому, что от шофера до анонимного письмеца один только шаг. Нужно, значит, обратиться к другим,- и самым разнообразным,- способам передвижения, вплоть до подземной железной дороги, привозившей очень удобно из любой части города (а окружной путь был необходим,- хотя пешком можно было дойти в четверть часа) на ту улицу, которая выходила на площадь, где по вторникам и пятницам продавалась рыба, шерстяные носки, всякая всячина. Драйер, кстати сказать, никогда в подземных вагонах не ездил, утверждая, что там всегда попахивает сыром. Вообще,- если соблюсти вот эти небольшие, но скучнейшие предосторожности, он вряд ли мог догадаться, что она не четыре раза в неделю, а только раз,- да и то не всегда,-склоняется, рассыпая невидимые цветы, босоногая, в тунике, среди семи-восьми таких же плавных, полуголых, богатых дам,

    В тот день, когда в газете, в отделе происшествий мелькнули коммерсант Драйер (владелец магазина "Дэнди") и его почему-то безымянный - и, значит, уже навеки безымянный - шофер, в тот день Марта пришла немного раньше обыкновенного. Франц еще не возвращался со службы. Она села на сизую кушетку, принявшую ее с недовольным кряком, и стала ждать. Лицо у нее было нынче особенно бледное, с едва подкрашенными губами; она надела закрытое платье, бежевое, с пуговками. Когда, знакомыми шагами простучав по коридору, вошел Франц (с той резкой бесцеремонностью, с которой мы входим в собственную, заведомо пустую, комнату), она не улыбнулась. Увидев ее, Франц радостно ахнул и, не снимая шляпы, принялся кропить Марту мелкими поцелуями.

    - Ты уже знаешь?-спросила она, и в глазах у нее было то странное выражение, которое он надеялся сегодня не увидеть.

    - Еще бы,- сказал он, и, встав с кушетки, быстро стянул с шеи разноцветное кашне.- В магазине узнал. Меня даже расспрашивали, как и что. Я, по правде сказать, вчера немного испугался, когда он так мрачно вошел. Ужас. - Что ужас, Франц?

    Он уже был без пиджака, без галстука и шумно мыл руки.

    - Да вот - куски стекла прямо в морду. Углами. А потом тяжелая артиллерия - металл, удар металла... взрывается готова. Я такие вещи так ясно себе представляю. Прямо тошнит.

    Она дернула плечом:

    - Все-нервы, Франц, нервы. Поди сюда. Он подсел к ней, и, стараясь не замечать, что сегодня все как-то по-новому, что она поглощена какими-то чуждыми мыслями, тихо спросил:

    - А что,- моих туфелек ты сегодня не наденешь? Это было условное иносказание. Но Марта как будто и не расслышала.

    - Франц,- сказала она, гладя его по руке и этим его руку удерживая,- я ведь вчера предчувствовала... Подумай, он чудом выскочил...

    На душе у него сразу стало темновато, что-то внутри скучно заскулило; он отвернулся и хотел засвистеть, но звука не получилось,- и он так и остался с мрачно выпяченными губами.

    - Что с тобой? Франц! Перестань дурачиться. Слышишь!

    Она притянула его к себе за шею; он напрягся, не давался,- но вдруг ее острый, бриллиантовый взгляд полоснул его, и он весь как-то осел, как оседает с жалобным писком детский воздушный шар. Слезы обиды затуманили очки. Он прижался щекой к ее плечу.

    - Я не могу так,- заговорил он тихонько подвывая.- Уже вчера вечером... Нет, я не могу так. Уже вчера я почувствовал, что ты меня как-то не по-настоящему, не всецело... Я не могу... Ты так его ждала, так волновалась! И вот теперь - продолжаешь об этом. Ах, это очень тяжело...

    Марта замигала в недоумении. Потом поняла. - Вот оно что,- протянула она, усмехнувшись.- Вот оно что... Прелестно!

    Она взяла его голову, поглядела ему в глаза пристально и строго, и затем медленно, с полуоткрытым ртом, словно хотела мягко укусить, приблизилась к его лицу, завладела его губами.

    - Эх ты...- сказала она, медленно отпустив его,- эх ты...- повторила она, кивая и усмехаясь в нос.- Я хочу, чтобы ты понял, какой ты глупый... Постой же...

    Но Франц нежно взбесился. С края кушетки хлопнула на пол сумка, и никто ее не поднял. Марта стала вдруг что-то говорить вполголоса, торопливо и несвязно; так бывает со спящим: застонет и быстро-быстро забормочет,- потусторонняя скороговорка... Потом смолкает. И после молчания, она сказала мутным спросонья голосом:

    - Подними, моя радость, сумку. Все, кажется, рассыпалось.

    Он поднял. Ему было опять совсем легко и весело. Вполне понятно, что она вчера волновалась. Просто - Дружеская тревога. Ничего тут нет особенного.

    - Слушай,-сказала она, погодя.-Слушай, Франц... как было бы чудесно, если б не нужно было мне уходить сегодня. Ни сегодня, ни завтра. И вообще - никогда. Конечно, мы бы не могли жить вот в такой крохотной комнатке.

    - Мы бы взяли комнату побольше, да посветлее,- уверенно сказал Франц.

    - Да,- давай, помечтаем. Побольше и посветлее. Даже, пожалуй, две комнаты, а? Ты думаешь - три? И еще кухню...

    - Но ты бы не стряпала. У тебя такие драгоценные ногти.

    - Да, конечно; у нас была бы прислуга. Взяли бы ту же Фриду. Мы как говорим,-три комнаты?

    - Нет, четыре,- подумавши, сказал Франц.- Спальня, гостиная, кабинет, столовая...

    - Четыре. Так. Квартиру в четыре комнаты. С кухней. С ванной. И спальня будет вся белая, правда? А остальные комнаты будут синие. В гостиной и зале будет много, много цветов. И еще, в верхнем этаже будет комната-на всякий случай-для гостей, что ли... - Как,- в верхнем этаже? - Ну да: у нас будет вилла. - Да, конечно,- кивнул Франц.

    - Давай дальше, милый. Значит, вилла. Со светлым холлом. Ковры, картины, серебро. Так? И небольшой сад. Газон. Фруктовые деревца. Магнолии. Правда, Франц?

    Он вздохнул. "Все это будет только лет через десять. Я не скоро выбьюсь..."

    Марта затихла,- как будто ее не было в комнате. Он, улыбаясь, повернулся к ней и застыл в свою очередь: она на него смотрела, сощурившись, прикусив губу.

    - Десять лет,- сказала она горько и холодно.- Ты хочешь ждать десять лет?

    - Мне так кажется,-отвечал Франц.-Я не знаю. Может быть, если очень повезет... Но ведь вот: возьми Пифке; он с самого начала,- значит, лет десять,- в магазине. И занимает хорошую должность. А я знаю, что он живет очень скромно... получает не больше трехсот пятидесяти в месяц. Жена у него тоже служит. Квартира малюсенькая...

    - Слава Богу,- ты это понял,- сказала Марта.- Видишь ли, друг мой, мечты нельзя отдавать в банк под проценты. Это бумаги неверные; да и проценты - пустяшные.

    - Как же нам быть?-проговорил Франц.-Я бы, знаешь, женился на тебе хоть сейчас. Я не могу жить без тебя. Я-как пустой рукав без тебя. Но ведь даже ковер-или там приличный сервиз не могу купить. Да и вообще-пришлось бы искать другой службы-ты понимаешь,- а я ничего не знаю, ничего не умею. Значит, опять учиться. Мы бы жили в сырой комнатушке, впроголодь... Экономили бы на пище, на угле...

    - Да, уж никакой бы дядюшка тебе не помогал,- сухо сказала Марта.

    - Это вообще немыслимо,- сказал Франц.

    - Совершенно немыслимо,- сказала Марта.

    - Отчего ты на меня сердишься? -спросил он, после минуты молчания.

    - Как будто я в чем-то виноват... Право же, я тут ни при чем... Ну, будем мечтать, если хочешь. Только не сердись. Давай продолжать. У меня будет восемь костюмов,- хочешь, я опишу тебе какие?

    - За десять лет,- сказала она, усмехнувшись,- за десять лет, мой милый, мужские моды успеют значительно измениться...

    - Ну вот, ты опять сердишься...

    - Да, я сержусь,- но не на тебя, на судьбу. Видишь ли, Франц,- нет, ты не поймешь... - Я пойму,-сказал Франц.

    - Ну, так видишь ли,- обыкновенно люди делают всякие планы,--очень хорошие планы,-но совершенно при этом упускают из виду одно: смерть. Как будто никто умереть не может. Ах, не смотри на меня так, как будто я говорю что-то неприличное...

    У нее было сейчас точь-в-точь такое лицо, как вчера, когда бормотала о каком-то полицейском. Странное лицо.

    - Мне пора,- сказала Марта, нахмурившись,- и, неторопливо встав, принялась перед зеркалом поправлять волосы.

    - Уже продают на улицах елки,- сказала она, глядя в зеркало и высоко поднимая локти.- Я хочу купить елку, огромную, очень дорогую. Дай мне, пожалуйста, побольше денег с собой.

    - Ты сегодня злая,- вздохнул Франц. Он спустился вместе с ней по темной лестнице. Проводил до площади. Было очень скользко, ледок отблескивал под фонарями.

    - Знаешь что? -сказала она, прощаясь с ним на углу -Ведь я бы сегодня могла быть в трауре. Это случайность, что я не в трауре. Подумай об этом.

    И произошло как раз то, чего она хотела: Франц мгновенно повеселел. Он посмотрел на нее и рассмеялся. Она рассмеялась тоже. Господин с фокстерьером, ждавший, пока собака кончит обнюхивать фонарь, одобрительно и немного завистливо на них посмотрел. "В трауре",-сказал Франц, давясь от смеха. Она, смеясь, закивала. "В трауре"-сказал Франц, бубня смехом в ладонь. Господин с фокстерьером вздохнул и двинулся. "Я обожаю тебя",- слабым голосом проговорил Франц и довольно долго, мокрыми глазами, смотрел ей вслед.

    Но как только она отвернулась, как только пошла, лицо у Марты снова стало сосредоточенным и строгим. Франц уже не видел этого. Он вытер платком стекла очков и тихо побрел домой, продолжая посмеиваться. Да, действительно - случайность. Сел бы тог рядом с шофером... К примеру, скажем. Взял и сел. И готово: вдова. Богатая вдова. Через год свадьба. Впрочем,- зачем сложные комбинации с автомобилем?.. Да и не всегда кончается такая катастрофа смертью; чаще всего отделываешься ушибами, переломом, порезами... нельзя предъявлять случаю слишком сложных требований... именно так, пожалуйста, именно так,- чтобы мозги брызнули... Но мало ли, что вообще бывает: болезни,- скажем. Может быть, у него порок сердца? Или, вот, от инфлуэнцы дохнут... Зажили бы тогда на славу... Первоклассное счастье. Магазин бы работал, денежки прибывали бы... А вернее всего, он жену переживет,- эдаким патриархальным дубом дотянет до двадцать первого века. Вот, в газетах было, что какой-то есть турок, которому полтораста лет...

    Так он мечтал, смутно и грубовато,- и не сознавал что мысль его катится от толчка, данного ей Мартой. Извне пришла и мысль о женитьбе. О, это была хорошая мысль. Если уже счастье-видеть Марту урывками, так какое же это будет огромное блаженство иметь ее подле себя круглые сутки!.. Он употребил этот арифметический прием совершенно бесхитростно,- точно так же, как ребенок, любящий шоколад, воображает страну, где горы из шоколада: гуляешь и лижешь.

    Он совершенно не заметил в те дни разъедающего, разрушительного свойства приятных мечтаний о том, как, вот, Драйера хватит кондрашка. Слепо и беззаботно он вступал в бред. Последующие свидания с Мартой были как будто

    такие же естественные, ласковые, как и предыдущие. Не подобно тому, как в этой простенькой квартире со старой скромной мебелью, с капустообразными цветами на обоях, с наивно-темным коридором, хозяином был старичок бесповоротно, хоть и незаметно, сошедший с ума,- в них, в этих свиданиях, таилось теперь нечто странное,- жутковатое и стыдное на первых порах, но уже увлекательное, уже всесильное. Что бы Марта ни говорила, как бы нежно ни улыбалась, Франц в каждом ее слове и взгляде чуял неотразимый намек. Они были, как наследники, сидящие в полутемной комнате, за стеной которой вот-вот должен испустить дух обреченный богатей; можно было говорить о пустяках, о близком Рождестве, о том, что теперь в магазине уйма работы,- лыжи и всякие шерстяные вещи идут превосходно - можно было обо всем говорить,- правда, чуть глуше, чем обыкновенно,- но слух напряжен, в глазах неверный блеск, затаенная мысль не дает покою: ждешь, ждешь, что вот выйдет оттуда на цыпочках и красноречиво вздохнет хмурый доктор,- и в пройме двери будет видна спина аббата, склонившегося над белой, белой постелью.

    Бессмысленное ожидание. Марта знала, отлично, что как будто никогда и зубы у него не болели, никогда не бывало насморка. Потому особенно было для нее раздражительно, когда, накануне праздников, она сама простудилась, сухо и мучительно кашляла, потела по ночам, днем же бродила сама не своя, одурманенная простудой, с тяжелой головой, с жужжанием в ушах. К Рождеству ей не полегчало. Все же она надела вечером открытое легчайшее платье, пламенного цвета, с глубоким вырезом на спине,- и, оглушенная аспирином, стараясь ударами воли прогнать недуг, следила за изготовлением крюшона, за убранством стола, за румяной дымящей деятельностью кухарки.

    В гостиной, упираясь венцом в потолок, вся опутанная легким серебром, вся в электрических, еще незажженных лампочках, стояла свежая, пышная елка, равнодушная к своему шутовскому наряду. Между гостиной и передней, в проходном холле, где было светло и пустовато, где среди плетеной мебели тепличной тишиной дышали цветущие растения, где за решеткой искусственного камина пылал мандариновый жар, Драйер, в ожидании гостей, читал английскую книжку. Он шевелил губами и частенько заглядывал в толстенький словарь. Марта прошла мимо него, и, не зная, что с собой делать в это длительное затишье перед первым звонком, села поодаль и, чуть отделив ступню от пола, стала разглядывать, так и эдак, яркую, острую туфлю. Была невозможная тишина. Драйер уронил словарь и, хрустнув щедрым крахмалом рубашки, поднял его, не отрывая взгляда от книги. Она чувствовала в груди духоту. Ей показалось, что просто кашлем этой духоты не разрядить; только одно сразу все разрешило бы и облегчило: если б вдруг исчез вон тот большой, желтоусый человек в смокинге. Острота ее ненависти дошла внезапно до такой степени проницательности, что на одно мгновение ей померещилось: его кресло пусто. Но дугой просверкнула запонка, он захлопнул словарь и проговорил, исподлобья ей улыбаясь: "Боже мой, как ты простужена; я отсюда слышу, как у тебя внутри все посвистывает".

    - Убери книги,- сказала Марта.- Сейчас приедут гости. Это беспорядок.

    - Ладно,- ответил он по-английски и тихо вышел из холла, мысленно сетуя на свое дурное произношение, на скудный запас иностранных слов.

    Кресло у камина опустело, но это не помогло. Она всем существом ощущала его присутствие - там, за дверью, в той комнате, и в той, и еще в той,- дому было душно от него, хрипло тикали часы, задыхались белые конусы салфеток на нарядном столе,- но как выкашлять его, как продохнуть?.. Ей казалось теперь, что так было всегда, что с первого дня замужества она его ненавидела, так безнадежно, так нестерпимо. На ее прямом и ясном пути он стоял ныне плотным препятствием, которое как-нибудь следовало отстранить, чтобы снова жить прямо и ясно. Человека лишнего, человека, широкой, спокойной спиной мешающего нам протиснуться к вокзальной кассе или к прилавку в колбасной, мы ненавидим куда тяжелее и яростнее, чем откровенного врага, откровенно напакостившего нам.

    Она вдруг резко встала, почувствовала, что вот сейчас задохнется... Что-то нужно было сделать, как-нибудь расчистить путь для дыхания жизни... И в это мгновение зазвучал звонок. Марта похлопала себя по вискам, проверяя прическу, и быстро прошла-не в переднюю, а назад, к двери гостиной,- чтобы оттуда, через холл, плавно выступить навстречу гостям.

    С перерывами в несколько минут, семь раз повторялся звонок. Первыми явились неизбежные Грюны, затем Франц, затем, почти одновременно: титулованный старик; фабрикант бумаги с супругой; две громких полуголых барышни; директор страхового общества "Фатум", курносый, тощий и молчаливый; розовый инженер в трех лицах, то есть с сестрой и с сыном, до жути похожими на него. Все это постепенно разогревалось, оживлялось, слипалось, пока не образовало одно слитое веселое существо, шумящее, пьющее, кружащееся вокруг самого себя. И только Марта и Франц никак не могли втиснуться в эту живую, цветистую, дышащую гущу,- и изредка встречались глазами,- но и не глядя, и он, и она все время ясно ощущали переменные сочетания их взаимных местонахождений, пространственные их положения друг относительно дружки: он идет с бокалом вина, наискось,-она в другом конце надевает бумажный колпак на лысого Вилли; он сел и заговорил с розовой сестрой инженера,- она тем временем прошла от Вилли к столу с закусками; он закурил,-она положила апельсин на тарелку. Так шахматист, играющий вслепую, чувствует, как передвигаются один относительно другого его конь и чужой ферзь. Был какой-то смутно-закономерный ритм в этих их сочетаниях,- и ни на один миг чувство этой гармонии не обрывалось. Существовала будто незримая геометрическая фигура, и они были две движущихся по ней точки, и отношение между этими двумя точками можно было в любой миг прочувствовать и рассчитать,- и хотя они как будто двигались свободно, однако были строго связаны незримыми, беспощадными линиями той фигуры.

    Уже паркет был усыпан пестрым бумажным мусором; уже кто-то разбил рюмку и топырил липкие пальцы. Толстый Вилли Грюн, уже пьяный, в золотом колпаке, увешанный серпантином, широко раскрыв невинные голубые глаза, с восхищением рассказывал титулованному старику о своей недавней поездке в Россию, воодушевленно расхваливал Кремль, икру и комиссаров. Потом Драйер, пышущий теплом, раскрасневшийся, хохочущий, в поварском колпаке, подошел к ним, отвел Вилли в сторону и что-то ему зашептал, меж тем, как розовый инженер продолжал рассказывать другим гостям страшную повесть о том, как в такую же праздничную ночь трое господ в масках ограбили всю компанию. В зале, смежной с гостиной, зарокотал граммофон. Драйер закрутил огромную госпожу Грюн старшую, и та клокотала и отмахивалась и наконец рухнула на тахту. Франц стоял у портьеры окна, жалея, что все еще не успел научиться танцевать. Он почувствовал, что Марта где-то совсем близко,- увидел ее белую руку на чьем-то черном плече, затем ее профиль, затем ее обнаженную бархатно-белую спину и чью-то чужую руку, опять профиль, опять спину,- и ноги ее, светлые, словно по колено голые, двигались, двигались как будто (если смотреть. только на них) ноги женщины, не знающей, что с собой делать от нетерпения, от ожидания,- то медленно, то быстро ступавшие туда и сюда, поворачивавшие резко - и опять шагавшие в нестерпимом нетерпении. Она танцевала бессознательно, чувствуя только, как все время меняется расстояние между ней и Францем, стоящим у портьеры. Мимоходом она заметила, что Драйер, оставив свою даму, просунул руку в портьеру - очевидно приоткрыл окно, так как в зале стало прохладнее. Танцуя, она мужа поискала глазами; и не найдя его, поняла, что эта внезапная прохлада и легкость объясняются именно его отсутствием. Близко скользнув мимо Франца, она обдала его таким знакомым, выразительным взглядом, что он смешался и улыбнулся инженеру, лицо которого некстати подвернулось по прихоти танца. Еще и еще раз заводили граммофон, среди многих пар обыкновенных ног мелькали все те же упоительные ноги, и у Франца, от вина, от чужого кружения, начиналась какая-то бальная кутерьма в голове, словно все мысли его сразу научились плясать. И внезапно что-то случилось. Одна из барышень, среди танца, крикнула: - Ах, смотрите,- портьера! Все глянули,- и действительно портьера на окне странно шевельнулась, переменила складки и в одном месте стала медленно набухать. Одновременно кто-то выключил электричество, и в темноте все заахали и остановились. В темноте странный овал света стал бегать по зале, портьера раздвинулась, и молча появился при зыбком свете человек в маске, в лохмотьях, с трубовидным фонарем в протянутой руке. Кто-то пронзительно вскрикнул. Голос инженера спокойно сказал в темноте: "Держу пари, что это наш милый хозяин", И вдруг, заглушая граммофон, продолжавший играть в темноте, раздался сильный голос Марты. Она закричала так, что некоторые отхлынули к двери, которую пыхтя и животом смеясь, загораживал Вилли. Фигура в маске захрипела и, наводя на Марту фонарик, двинулась вперед. Многие и впрямь испугались,- и Марта, продолжая кричать, холодно отметила, что инженер, стоявший с ней рядом, вдруг заложил руку назад, под смокинг, и что-то как будто вынимает. Тогда, поняв, что значит ее крик, она завопила еще пуще, до непристойности громко,- понукая, улюлюкая...

    Франц не выдержал. Он стоял всех ближе к вошедшему и теперь проворной пятерней стащил с его лица отвратительно хрустнувшую маску. Меж тем кто-то, наконец одолев пыхтевшего Вилли, включил свет. Посредине комнаты, в шарфе, в черных лохмотьях стоял Драйер и, помирая со смеху, пошатываясь, приседая, красный, растрепанный, указывал пальцем на Марту. Быстро сообразив, как теперь разрешить свой напускной ужас, она повернулась к мужу .спиной, пожала голым плечом и спокойно подошла к замиравшему граммофону. Он бросился к ней и, смеясь, поцеловал ее в щеку. Франц почувствовал вдруг приступ давно назревавшей тошноты и быстро ушел из залы. За собой он слышал шум, все хохотали, орали,- вероятно толпясь вокруг Драйера, тиская его, тиская... Прижав платок к губам, Франц кинулся в переднюю, рванул дверь уборной. Оттуда огромной бомбой вылетела старуха Грюн и исчезла за поворотом стены. "Боже мой, Боже мой",- приговаривал он, согнувшись вдвое,- и потом, глубоко дыша, брезгливо вытирая рот, пошел медленно обратно. В гостиной он остановился. Зловеще горела широкая елка. Там, дальше, продолжался захлебывающийся шум голосов, ревел граммофон. Вдруг он увидел Марту.

    Она быстро к нему подошла, оглядываясь на ходу. Как в дурном сне, пылала электрическая елка. Они были одни в яркой гостиной, а там, за дверью, был шум, гогот, кто-то кричал петухом. - Сорвалось,- сказала Марта.

    Ее пронзительные глаза были сразу и спереди, и сбоку, и сзади,- так все кружилось. Он спросил, плечом касаясь шуршавшей хвои: - Что сорвалось?

    - Я так больше не могу,- забормотала Марта, меж припадков лающего кашля,-...не могу... И посмотри на себя: ты бледен, как смерть...

    Шум за стеной разрастался, близился; уже казалось,- вот эта огромная елка орет всеми своими лампочками. - ...Как смерть,- сказала Марта и закашлялась. Он опять почувствовал прилив тошноты; шум голосов хлынул, Драйер, с топотом, потный, хохочущий, спасаясь от Грюна и инженера, промчался мимо, за ними другие,- все кричало, гудело, стонало,- и этот хищный шум не умолк в ту ночь; он последовал наутро за Францем, окружал его потом и на улице, и дома, и во сне, и опять наяву. Как будто прорвались в мозгу тайные шлюзы, шумящая темнота помчала, закружила его. И пока он боролся, было еще страшно,- но когда он решился и отдался ревущему бреду - все стало так легко, так странно, почти сладостно.

    И было по-праздничному пусто на солнечных улицах, было тепло, было мокро, всюду большие лужи, полные рябого неба. К вечеру во всех окнах зажглись елки,-и прошла какая-то женщина в маске рождественского деда, с ватной бородой,- и раздавала какие-то объявления. Он шел и никак не мог сообразить, вчера ли был этот бал у Драйера или третьего дня. Но Марты он с тех пор не видел; значит, должно быть,- вчера. Он прислушался. Да, шум был тут как тут,- но уже ровный, понятный, признанный. "Я больше не могу". Да, она права. Все будет так, как она решит.

    Он заторопился, нетерпеливо толкнул калитку, почти бегом бросился к дому. Никогда бы он нынче не пошел сюда, если б не совершенно непреодолимое желание увидеть Марту.

    В передней он заметил рыжий чемодан и пару великолепных лыж. В холле друг против друга стояли Драйер и Марта. Он смеялся и быстро говорил; она молча кивала.

    - А, Франц!-сказал он, обернувшись, и поймал племянника за пуговицу.- Вот это кстати. Я уезжаю недельки на три.

    - Там - лыжи...- вяло проговорил Франц, и сам удивился, что Драйер перестал быть страшен ему. - Да лыжи. Я еду в Давос. Он посмотрел на жену и рассмеялся:

    - Нет, не приезжай ко мне. Повеселись тут на праздниках. Вот, Франц поведет тебя в театр. Право, моя душа, не сердись, что я тебя не беру. Снег только для мужчин. Этого не изменишь.

    - Ты еще опоздаешь на поезд,- сказала Марта. Он посмотрел на часы, кивнул и стал торопливо прощаться. Горничная прибежала сказать, что таксомотор ждет у калитки. Они все вышли в сад. Капало. Марта, без шляпы, в кротовом пальто, шла, покачивая бедрами, соединив рукава. Довольно долго устраивали на крыше автомобиля длинные лыжи. В сторонке Том поедал навоз. Наконец, захлопнулась дверца. Таксомотор двинулся. Франц вяло отметил номер: 22221. Эта неожиданная единица после стольких двоек была странная. Они медленно пошли назад к дому по хрустящей тропе.

    - Оттепель,- сказала Марта.- Я уже сегодня кашляю совсем мягко. Франц подумал и сказал: "Да; но еще будет холодно".

    - Возможно,- сказала Марта.

    Когда они вошли в пустой дом, у Франца было впечатление, будто они вернулись с похорон.

    Глава: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13
    © 2000- NIV