Cлово "ЖАНДАРМ"


А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
Поиск  

Варианты слова: ЖАНДАРМА, ЖАНДАРМЫ, ЖАНДАРМОВ, ЖАНДАРМОМ

1. Отчаяние. (глава 11)
Входимость: 4. Размер: 22кб.
2. Дар. (страница 8)
Входимость: 4. Размер: 95кб.
3. Волшебник
Входимость: 3. Размер: 83кб.
4. Подлинная жизнь Себастьяна Найта. (глава 20)
Входимость: 3. Размер: 23кб.
5. Другие берега. (глава 9)
Входимость: 1. Размер: 23кб.
6. Память, говори (глава 6)
Входимость: 1. Размер: 40кб.
7. Дар. (страница 7)
Входимость: 1. Размер: 81кб.
8. Память, говори (глава 9)
Входимость: 1. Размер: 38кб.
9. Другие берега. (глава 6)
Входимость: 1. Размер: 29кб.
10. Память, говори (глава 13)
Входимость: 1. Размер: 43кб.

Примерный текст на первых найденных страницах

1. Отчаяние. (глава 11)
Входимость: 4. Размер: 22кб.
Часть текста: по поясъ въ густой дубовой листвe, и на глубокое-глубокое, голубое-голубое небо, подумалъ съ млeющей нeжностью (ибо можетъ быть главная, хоть и тайная, черта моей души - нeжность), что начинается новая простая жизнь, тяжелые творческiе сны миновали... Вдали, со стороны гостиницы, показался автобусъ, и я рeшилъ въ послeднiй разъ позабавиться чтенiемъ берлинскихъ газетъ. Въ автобусe я сперва притворялся спящимъ (и даже улыбался во снe), замeтя среди пассажировъ представителя ветчины, но вскорe заснулъ по-настоящему. Добывъ въ Иксe газету, я раскрылъ ее только по возвращенiи домой и началъ читать, благодушно посмeиваясь. И вдругъ расхохотался во-всю: автомобиль мой былъ найденъ. Его исчезновенiе объяснилось такъ: трое молодцовъ, шедшихъ десятаго марта утромъ по шоссе, - безработный монтеръ, знакомый намъ уже парикмахеръ и брать парикмахера, юноша безъ опредeленныхъ занятiй, - завидeли на дальней опушкe лeса блескъ радiатора и тотчасъ подошли. Парикмахеръ, человeкъ положительный, чтившiй законъ, сказалъ, что надобно дождаться владeльца, а если такового не окажется, отвести машину въ Кенигсдорфъ, но его братъ и монтеръ, оба озорники, предложили другое. Парикмахеръ возразилъ, что этого не допуститъ, и углубился въ лeсъ, посматривая по сторонамъ. Вскорe онъ нашелъ трупъ. Онъ поспeшилъ обратно къ опушкe, зовя товарищей, но съ ужасомъ увидeлъ, что ни ихъ, ни машины нeтъ: умчались. Нeкоторое время онъ валандался {189} кругомъ да около, дожидаясь ихъ. Они не вернулись. Вечеромъ онъ наконецъ рeшился разсказать полицiи о своей...
2. Дар. (страница 8)
Входимость: 4. Размер: 95кб.
Часть текста: от скитов и прочих мест спасения) дочки доктора Васильева. Вкусы его были вполне добротны. Его эпатировал Гюго. Ему импонировал Суинберн (что совсем не странно, если вдуматься). В списке книг, прочитанных им в крепости, фамилия Флобера написана по-французски через "о", и действительно, он его ставил ниже Захер-Мазоха и Шпильгагена. Он любил Беранже, как его любили средние французы. "Помилуйте, - восклицает Стеклов, - вы говорите, что этот человек был не поэтичен? Да знаете ли вы, что он со слезами восторга декламировал Беранже и Рылеева!" Его вкусы только окаменели в Сибири, - и по странной деликатности исторической судьбы, Россия за двадцать лет его изгнания не произвела (до Чехова) ни одного настоящего писателя, начала которого он не видел воочию в деятельный период жизни. Из разговоров с ним в Астрахани выясняется: "да-с, графский-то титул и сделал из Толстого великого-писателя-земли-русской": когда же к нему приставали, кто же лучший современный беллетрист, то он называл Максима Белинского. Юношей он записал в дневнике: "Политическая литература - высшая литература". Впоследствии пространно рассуждая о Белинском (Виссарионе, конечно), о котором распространяться, собственно, не полагалось, он ему следовал, говоря, что "Литература не может не быть служительницей того или иного направления идей", и...
3. Волшебник
Входимость: 3. Размер: 83кб.
Часть текста: и было у меня пять-шесть нормальных романов, чтО бледная случайность их по сравнению с моим единственным пламенем? Так как же? Не математика же восточного сластолюбия: нежность добычи обратно пропорциональна возрасту. О нет, это для меня не степень общего, а нечто совершенно отдельное от общего; не более драгоценное, а бесценное. Что же тогда? Болезнь, преступность? Но совместимы ли с ними совесть и стыд, щепетильность и страх, власть над собой и чувствительность - ибо и в мыслях допустить не могу, что причиню боль или вызову незабываемое отвращение. Вздор; я не растлитель. В тех ограничениях, которые ставлю мечтанию, в тех масках, которые придумываю ему, когда, в условиях действительности, воображаю незаметнейший метод удовлетворения страсти, есть спасительная софистика. Я карманный вор, а не взломщик. Хотя, может быть, на круглом острове, с маленькой Пятницей (не просто безопасность, а права одичания, или это - порочный круг с пальмой в центре?). Рассудком зная, что Эвфратский абрикос вреден только в консервах; что грех неотторжим от гражданского быта; что у всех гигиен есть свои гиены; зная, кроме того, что этот самый рассудок не прочь опошлить то, что иначе ему не дается... Сбрасываю и поднимаюсь выше. ЧтО, если прекрасное именно-то и доступно сквозь тонкую оболочку, то есть пока она еще не затвердела, не заросла, не утратила аромата и мерцания, через которые проникаешь к дрожащей звезде прекрасного? Ведь даже и в этих пределах я изысканно разборчив: далеко не всякая школьница привлекает меня, - сколько их на серой утренней улице, плотненьких, жиденьких, в бисере прыщиков или в очках, - *такие* мне столь же интересны в рассуждении любовном, как иному - сырая женщина-друг. Вообще же, независимо от особого чувства, мне хорошо со всякими детьми, по-простому - знаю, был бы...
4. Подлинная жизнь Себастьяна Найта. (глава 20)
Входимость: 3. Размер: 23кб.
Часть текста: с вокзала, сразу, как только приеду. Чей-то сон в тяжелых ботинках попытался втиснуться меж моих голеней и не спеша отступился. Что подразумевал Себастьян под “всегдашним отелем”? Я не мог припомнить какого-то особого места в Париже, где бы он останавливался. Да, Старов должен знать, где он. Мар... Ман... Мат... Сумею ли я добраться туда вовремя? Бедро соседа притиснулось к моему, пока сам он переходил от одной разновидности храпа к другой, более заунывной. Сумею ли я попасть туда вовремя, поспеть к нему раньше, чем смерть? Суметь... смерть... суметь... смерть... Он что-то хотел сказать мне, что-то безмерно важное. Тьма, мотающееся купе, забитое раскоряченными манекенами, все казалось мне частью недавнего сна. Что сказал бы он мне перед смертью? Дождь хлестал и плыл по стеклу, и призрачные снежинки сбивались в угол окна и таяли. Кто-то медленно оживал прямо передо мной, шелестел в темноте бумагой, чавкал; потом запалил папироску, ее округлое тление уставилось на меня циклоповым оком. Я должен поспеть вовремя, должен. Почему я не бросился в аэропорт, едва получив письмо? Я был бы сейчас с Себастьяном! Что это за болезнь, от которой он умирает? Рак? Грудная жаба – та же, что у его матери? Как это бывает со многими, кого в обычном течении жизни вера не заботит, я наспех соорудил мягкого, теплого, смутного от слез Бога и прошептал простую молитву. Пусть я...
5. Другие берега. (глава 9)
Входимость: 1. Размер: 23кб.
Часть текста: я его посылал с романтическими поручениями), будил меня, смуглая мгла еще стояла за окнами, жужжало в ушах, поташнивало, и электрический свет в спальне резал глаза мрачным йодистым блеском. За какие-нибудь полчаса надобно было подготовить скрытый накануне от репетитора урок (о, счастливое время, когда я мог сфотографировать мозгом десять страниц в столько же минут!), выкупаться, одеться, побрекфастать. Таким образом утра мои были скомканы, и пришлось временно отменить уроки бокса и фехтованья с удивительно гуттаперчевым французом Лустало. Он продолжал приходить почти ежедневно, чтобы боксировать и биться на рапирах с моим отцом, и, проглотив чашку какао в столовой на нижнем этаже, я оттуда кидался, уже надевая пальто, через зеленую залу (где мандаринами и бором пахло так долго после Рождества), по направлению к "библиотечной", откуда доносились топот и шарканье. Там я находил отца, высокого, плотно сложенного человека, казавшегося еще крупнее в своем белом, стеганом тренировочном костюме и черной выпуклой решетчатой маске: он необыкновенно мощно фехтовал, передвигаясь то вперед, то назад по наканифоленному линолеуму, и возгласы проворного его противника-"Battez!", "Rompez!" - смешивались с лязгом рапир. Попыхивая, отец снимал маску с потного розового лица, чтобы поцеловать меня. В этой части обширной библиотеки приятно совмещались науки и спорт: кожа переплетов и кожа боксовых перчаток. Глубокие клубные кресла с толстыми сиденьями стояли там и сям вдоль книгами выложенных стен. В одном конце поблескивали штанги выписанного из Англии пунчинг-бола,- эти четыре штанги подпирали крышеобразную лакированную...

© 2000- NIV