Cлово "МАЙ"


А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
Поиск  

Варианты слова: МАЯ, МАЕ, МАИ, МАЮ

1. Примечания к стихам из разных сборников
Входимость: 17.
2. Память, говори (глава 14)
Входимость: 4.
3. Дар. (страница 8)
Входимость: 4.
4. Другие берега. (глава 13)
Входимость: 3.
5. Память, говори
Входимость: 3.
6. Память, говори (глава 9)
Входимость: 3.
7. Отчаяние
Входимость: 3.
8. Лолита. (часть 2, главы 10-13)
Входимость: 2.
9. Смотри на Арлекинов! (страница 5)
Входимость: 2.
10. Память, говори (глава 3)
Входимость: 2.
11. Лолита. (часть 2, главы 26-28)
Входимость: 2.
12. Бледное пламя. Комментарии (страница 4)
Входимость: 2.
13. Дар. (страница 7)
Входимость: 2.
14. Память, говори (глава 13)
Входимость: 2.
15. Бледное пламя. Комментарии (страница 3)
Входимость: 2.
16. Другие берега. (глава 9)
Входимость: 1.
17. Пир
Входимость: 1.
18. * * * ("О, как ты рвешься в путь крылатый")
Входимость: 1.
19. * * * ("Ты многого, слишком ты многого хочешь")
Входимость: 1.
20. Бледное пламя. Комментарии
Входимость: 1.
21. Лолита. (часть 2, главы 14-16)
Входимость: 1.
22. Ада, или Радости страсти. Семейная хроника. (Часть 1, глава 21)
Входимость: 1.
23. Альфред де Мюссе. Майская ночь
Входимость: 1.
24. Другие берега. (глава 7)
Входимость: 1.
25. Ада, или Радости страсти. Семейная хроника. (Примечания)
Входимость: 1.
26. Отчаяние. (глава 2)
Входимость: 1.
27. Другие берега
Входимость: 1.
28. Бледное пламя. Комментарии (страница 6)
Входимость: 1.
29. Лолита. (часть 1, главы 3-6)
Входимость: 1.
30. Другие берега. (глава 14)
Входимость: 1.
31. * * * ("Вот дачный сад, где счастливы мы были")
Входимость: 1.
32. Дар. (страница 3)
Входимость: 1.
33. Память, говори (глава 7)
Входимость: 1.
34. Бледное пламя. Комментарии (страница 5)
Входимость: 1.
35. Лолита. (часть 1, главы 10-11)
Входимость: 1.
36. Пнин. (глава 3)
Входимость: 1.
37. Дар. (страница 4)
Входимость: 1.
38. Бледное пламя. Комментарии (страница 2)
Входимость: 1.
39. Звонок
Входимость: 1.
40. Другие берега. (глава 11)
Входимость: 1.
41. Отчаяние. (глава 3)
Входимость: 1.
42. Подвиг. (страница 8)
Входимость: 1.
43. Скитальцы (1-е действие)
Входимость: 1.
44. На смерть А. Блока
Входимость: 1.
45. Пьер Ронсар. Сонет
Входимость: 1.
46. Пнин. (глава 5)
Входимость: 1.
47. Камера Обскура. (страница 2)
Входимость: 1.
48. Машенька. (страница 3)
Входимость: 1.
49. Подвиг. (страница 7)
Входимость: 1.
50. * * * ("Ты войдешь и молча сядешь")
Входимость: 1.

Примерный текст на первых найденных страницах

1. Примечания к стихам из разных сборников
Входимость: 17. Размер: 52кб.
Часть текста: стихотворении "Влюбленность". Тема эта намечается уже в в таких ранних произведениях Набокова, как "Еще безмолвствую и крепну я в тиши...", просвечивает в "Как я люблю тебя" ("...и в вечное пройти украдкою насквозь"), в "Вечере на пустыре" ("...оттого что закрыто неплотно, и уже невозможно отнять..."), и во многих других его произведениях. Но ближе всего он к ней подошел в стихотворении "Слава", где он определил ее совершенно откровенно как тайну, которую носит в душе и выдать которую не должен и не может. Этой тайне он был причастен много лет, почти не сознавая ее, и это она давала ему его невозмутимую жизнерадостность и ясность даже при самых тяжелых переживаниях и делала его совершенно неуязвимым для всяких самых глупых или злостных нападок. "Эта тайна та-та, та-та-та-та, та-та, а точнее сказать я не вправе." Чтобы еще точнее понять, о чем идет речь, предлагаю читателю ознакомиться с описанием Федором Годуновым-Чердынцевым своего отца в романе "Дар" (стр. 130, второй абзац, и продолжение на стр. 131). Сам Набоков считал, что все его стихи распадаются на несколько разделов. В своем предисловии к сборнику Poems and Problems (Стихи и задачи) он писал: "То, что можно несколько выспренне назвать европейским периодом моего стихотворчества, как будто распадается на несколько отдельных фаз: первоначальная, банальные любовные стихи (в этом издании не представлена); период, отражающий полное отвержение так называемой октябрьской революции; и период, продолжавшийся далеко за двадцатый год, некоего частного ретроспективно-ностальгического кураторства, а также стремления развить византийскую образность (некоторые читатели ошибочно усматривали в этом интерес к религии - интерес, который для меня ограничивался литературной стилизацией); а затем, в течение десятка лет, я видел свою задачу в том, чтобы каждое стихотворение имело сюжет и изложение (это было как бы реакцией против унылой, худосочной "парижской школы" эмигрантской поэзии); и наконец, ...
2. Память, говори (глава 14)
Входимость: 4. Размер: 36кб.
Часть текста: и раскрывшись, круг перестает быть порочным, он получает свободу. Пришло мне это в голову в гимназические годы, и тогда же я придумал, что гегелевская триада (столь популярная в прежней России) в сущности выражает всего лишь природную спиральность вещей в отношении ко времени. Завои следуют один за другим, и каждый синтез представляет тезис следующей серии. Возьмем простейшую спираль, в которой можно различить три элемента, или загиба, отвечающие элементам триады: назовем “тезисом” первую дугу, с которой спираль начинается в некоем центре; “антитезисом” – дугу покрупнее, которая противополагается первой, продолжая ее; а “синтезом” дугу еще более крупную, которая продолжает вторую, заворачиваясь вдоль наружной стороны первого загиба. И так далее. Цветная спираль в стеклянном шарике – вот какой я вижу мою жизнь. Двадцать лет, проведенных в родной России (1899­1919), это дуга тезиса. Двадцать один год добровольного изгнания в Англии, Германии и Франции (1919­1940) – очевидный антитезис. Годы, которые я провел на новой моей родине (1940­1960), образуют синтез – и новый тезис. Сейчас моим предметом является антитезис, а точнее – моя европейская жизнь после окончания (в 1922-ом) Кембриджа. Оглядываясь на эти годы изгнанничества, я вижу себя и тысячи других русских людей, ведущими несколько странную, но не лишенную приятности, жизнь в вещественной нищете и духовной неге, среди не играющих ровно никакой роли иностранцев, призрачных немцев и французов, в чьих, не столь иллюзорных, городах нам, изгнанникам, доводилось жить. Глазам разума туземцы эти представлялись прозрачными, плоскими фигурами, вырезанными из целлофана, и хотя мы пользовались их изобретениями, аплодировали их клоунам, рвали росшие при их дорогах сливы и яблоки, между ними и нами не было и подобия тех человеческих отношений, которые у большинства...
3. Дар. (страница 8)
Входимость: 4. Размер: 95кб.
Часть текста: и Шпильгагена. Он любил Беранже, как его любили средние французы. "Помилуйте, - восклицает Стеклов, - вы говорите, что этот человек был не поэтичен? Да знаете ли вы, что он со слезами восторга декламировал Беранже и Рылеева!" Его вкусы только окаменели в Сибири, - и по странной деликатности исторической судьбы, Россия за двадцать лет его изгнания не произвела (до Чехова) ни одного настоящего писателя, начала которого он не видел воочию в деятельный период жизни. Из разговоров с ним в Астрахани выясняется: "да-с, графский-то титул и сделал из Толстого великого-писателя-земли-русской": когда же к нему приставали, кто же лучший современный беллетрист, то он называл Максима Белинского. Юношей он записал в дневнике: "Политическая литература - высшая литература". Впоследствии пространно рассуждая о Белинском (Виссарионе, конечно), о котором распространяться, собственно, не полагалось, он ему следовал, говоря, что "Литература не может не быть служительницей того или иного направления идей", и что писатели "неспособные искренне одушевляться участием к тому, что совершается силою исторического движения вокруг нас... великого ничего не произведут ни в каком случае", ибо "история не знает произведений искусства, которые были бы созданы исключительно идеей прекрасного". Тому же Белинскому, полагавшему, что "Жорж Занд безусловно может входить в реестр имен европейских поэтов, тогда как помещение рядом имен Гоголя, Гомера и Шекспира оскорбляет и приличие и здравый смысл", и что "не только Сервантес, Вальтер Скотт, Купер, как художники по преимуществу, но и Свифт, Стерн, Вольтер, Руссо имеют несравненно, неизмеримо высшее значение во всей исторической литературе, чем Гоголь", Чернышевский вторил, тридцать лет спустя (когда, правда, Жорж Занд поднялась уже на чердак, а Купер спустился в детскую), говоря, что "Гоголь фигура очень мелкая, сравнительно, например, с Диккенсом или Фильдом, или...
4. Другие берега. (глава 13)
Входимость: 3. Размер: 25кб.
Часть текста: первую дугу, с которой известный Яремич, который заставлял меня посмелее и дуга покрупнее, которая противополагается первой, продолжая ее; синтезом же будет та, еще более крупная, дуга, которая продолжает предыдущую, заворачиваясь вдоль наружной стороны первого загиба. Цветная спираль в стеклянном шарике - вот модель моей жизни. Дуга тезиса - это мой двадцатилетний русский период (1899-1919). Антитезисом служит пора эмиграции (1919-1940), проведенная в Западной Европе. Те четырнадцать лет (1940-1954), которые я провел уже на новой моей родине, намечают как будто начавшийся синтез. Позвольте мне заняться антитезисом. Оглядываясь на эти годы вольного зарубежья, я вижу себя и тысячи других русских людей ведущими несколько странную, но не лишенную приятности жизнь в вещественной нищете и духовной неге, среди не играющих ровно никакой роли призрачных иностранцев, в чьих городах нам, изгнанникам, доводилось физически существовать. Туземцы эти были как прозрачные, плоские фигуры из целлофана, и хотя мы пользовались их постройками, изобретениями, огородами, виноградниками, местами увеселения и т. д., между ними и нами не было и подобия тех человеческих отношений, которые у большинства эмигрантов были между собой. Но увы, призрачные нации, сквозь которые мы и русские музы беспечно скользили, вдруг отвратительно содрогались и отвердевали; студень превращался в бетон и ясно показывал нам, кто собственно бесплотный пленник и кто жирный хан. Наша безнадежная физическая зависимость от того или другого государства становилась особенно очевидной, когда приходилось добывать или продлевать какую-нибудь дурацкую визу, какую-нибудь шутовскую карт д'идантите (Удостоверение личности (франц. carte d identitй)), ибо тогда немедленно жадный бюрократический ад...
5. Память, говори
Входимость: 3. Размер: 38кб.
Часть текста: O”, тридцать лет назад, в Париже, где Жан Полан опубликовал его во втором номере журнала “Мезюр”, 1936 год. Фотография (напечатанная недавно в книге Гизель Френд “Джеймс Джойс в Париже”) напоминает об этом событии, впрочем, я (один из членов группы “Мезюр”, расположившихся вокруг каменного садового столика) ошибочно обозначен в этой книге как Одиберти. В Америке, куда я перебрался 28 мая 1940-го года, “Mademoiselle O” была переведена покойной Хильдой Уорд на английский, пересмотрена мною и опубликована Эдвардом Уиксом в январском, 1943-го года, номере журнала “Атлантик Мансли” (ставшего также первым журналом, печатавшим мои, написанные в Америке, рассказы). Моя связь с “Нью-Йоркер” началась (при посредстве Эдмунда Уилсона) с напечатанного в апреле 1942-го года стихотворения, за которым последовали другие перемещенные стихи; однако первое прозаическое сочинение появилось здесь только 3 января 1948-го года, им был “Портрет Моего Дяди” (глава третья в окончательной редакции книги), написанный в июне 1947-го года в Коламбайн Лодж, Эстес-Парк, Колорадо, где мы с женой и сыном ...

© 2000- NIV