Cлово "РУССКИЙ"


А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
Поиск  

Варианты слова: РУССКИЕ, РУССКОГО, РУССКИХ, РУССКОЙ

1. Примечания к стихам из разных сборников
Входимость: 36.
2. Память, говори (глава 13)
Входимость: 31.
3. Ада, или Радости страсти. Семейная хроника. (Примечания)
Входимость: 30.
4. Память, говори (глава 14)
Входимость: 27.
5. Дар. (страница 8)
Входимость: 25.
6. Дар. (страница 3)
Входимость: 24.
7. Бледное пламя. Комментарии (страница 8)
Входимость: 24.
8. Помощник режиссера
Входимость: 23.
9. Лик
Входимость: 20.
10. Пнин. (глава 2)
Входимость: 19.
11. Пнин. (глава 3)
Входимость: 19.
12. Смотри на Арлекинов! (страница 4)
Входимость: 18.
13. Пнин. (глава 5)
Входимость: 17.
14. Память, говори (глава 9)
Входимость: 17.
15. Другие берега. (глава 12)
Входимость: 17.
16. Дар. (страница 6)
Входимость: 16.
17. Пнин. (глава 6)
Входимость: 16.
18. Бледное пламя. Комментарии (страница 5)
Входимость: 15.
19. Пнин
Входимость: 15.
20. Дар. (страница 5)
Входимость: 14.
21. Дар. (страница 2)
Входимость: 13.
22. Другие берега
Входимость: 13.
23. Защита Лужина. (глава 6)
Входимость: 12.
24. Память, говори (глава 3)
Входимость: 12.
25. Бледное пламя. Комментарии (страница 6)
Входимость: 12.
26. Дар. (страница 7)
Входимость: 12.
27. Соглядатай
Входимость: 12.
28. Порт
Входимость: 12.
29. Ада, или Радости страсти. Семейная хроника. (Часть 1, глава 38)
Входимость: 12.
30. Дар
Входимость: 11.
31. Память, говори (глава 12)
Входимость: 11.
32. Память, говори
Входимость: 11.
33. Бледное пламя. Комментарии (страница 7)
Входимость: 11.
34. Память, говори (глава 11)
Входимость: 10.
35. Дар. (страница 4)
Входимость: 10.
36. Подвиг. (страница 4)
Входимость: 10.
37. Пнин. (глава 4)
Входимость: 10.
38. Дар. (страница 9)
Входимость: 10.
39. Другие берега. (глава 3)
Входимость: 10.
40. Память, говори (глава 5)
Входимость: 10.
41. Уста к устам
Входимость: 9.
42. Подлинная жизнь Себастьяна Найта. (глава 16)
Входимость: 9.
43. Смотри на Арлекинов! (страница 3)
Входимость: 9.
44. Ада, или Радости страсти. Семейная хроника. (Часть 3, глава 8)
Входимость: 9.
45. Другие берега. (глава 4)
Входимость: 8.
46. Забытый поэт
Входимость: 8.
47. Подлинная жизнь Себастьяна Найта. (глава 17)
Входимость: 8.
48. Память, говори (глава 6)
Входимость: 8.
49. Подвиг. (страница 7)
Входимость: 8.
50. Университетская поэма
Входимость: 8.

Примерный текст на первых найденных страницах

1. Примечания к стихам из разных сборников
Входимость: 36. Размер: 52кб.
Часть текста: стихам из разных сборников * Предисловие Веры Набоковой к книге: Владимир Набоков. Стихи. Ардис, Анн Арбор, 1979. Предисловие Этот сборник - почти полное собрание стихов, написанных Владимиром Набоковым. Не вошли в него только, во-первых, совсем ранние произведения, во-вторых такие, которые по форме и содержанию слишком похожи на другие и, в третьих, такие, в которых он находил формальные недостатки. Отбор был сделан самим автором. Он собирался сделать еще один, более строгий смотр, но не успел. Теперь, посылая этот сборник в печать, хочу обратить внимание читателя на главную тему Набокова. Она, кажется, не была никем отмечена, а между тем ею пропитано все, что он писал; она, как некий водяной знак, символизирует все его творчество. Я говорю о "потусторонности", как он сам ее назвал в своем последнем стихотворении "Влюбленность". Тема эта намечается уже в в таких ранних произведениях Набокова, как "Еще безмолвствую и крепну я в тиши...", просвечивает в "Как я люблю тебя" ("...и в вечное пройти украдкою насквозь"), в "Вечере на пустыре" ("...оттого что закрыто неплотно, и уже невозможно отнять..."), и во многих других его произведениях. Но ближе всего он к ней подошел в стихотворении "Слава", где он определил ее совершенно откровенно как тайну, которую носит в душе и выдать которую не должен и не может. Этой тайне он был причастен много лет, почти не...
2. Память, говори (глава 13)
Входимость: 31. Размер: 43кб.
Часть текста: Петербурга в 1917-ом году, смела с туалетного столика в nйcessaire, и которые какое-то время были погребены или, возможно, претерпели процесс некоего таинственного созревания в крымском саду. Мы покинули наш северный дом ради краткой, как мы полагали, передышки, благоразумной отсидки на южной окраине России; однако бешеное неистовство нового режима стихать никак не желало. Два проведенных в Греции весенних месяца я посвятил, снося неизменное негодование пастушьих псов, поискам оранжевой белянки Грюнера, желтянки Гельдриха, белянки Крюпера: поискам напрасным, ибо я попал не в ту часть страны. На палубе кьюнардовского лайнера “Паннония”, 18 мая 1919 года отплывшего от берегов Греции, направляясь (на двадцать один год раньше, чем требовалось, – что касается меня) в Нью-Йорк, но нас высадившего в Марселе, я учился плясать фокстрот. Франция прогремела мимо в угольно черной ночи. Бледный “канал” еще качался внутри нас, когда поезд Дувр-Лондон тихо затормозил и встал. Картинки с изображением серой груши, там и сям висевшие на угрюмых стенах вокзала “Виктория”, рекламировали мыло для ванн, которым меня в детстве намыливала английская гувернантка. Уже через неделю я лощил пол на благотворительном балу, щека к щеке с моей первой английской душечкой, ветренной, гибкой девушкой, старшей меня на пять лет. Отец и раньше бывал в Англии – в последний раз он приезжал туда в феврале 1916-го года, с пятью другими видными деятелями русской печати, по приглашению британского правительства, желавшего показать им свою военную деятельность (которая, как им намекнули, недостаточно оценивалась русским общественным мнением). По дороге туда поэт и романист Алексей Толстой (не родственник графа Льва Николаевича), вызванный отцом и Корнеем Чуковским на соревнование – требовалось придумать рифму к “Африка”, – сочинил, хоть его и томила морская болезнь, очаровательное двустишие: Вижу пальму и кафрика. Это – Африка. В Англии гостям показали флот. Обеды и речи следовали друг за дружкой...
3. Ада, или Радости страсти. Семейная хроника. (Примечания)
Входимость: 30. Размер: 39кб.
Часть текста: и извращения, которым претенциозные и невежественные переводчики подвергают великие тексты. С.5 Сђверныя Территорiи – сохранена старая русская орфография. С.5 гранобластически – т.е. в тессеральном (мусийном) смешении. С.5 Тофана – намек на “аква тофана” (см. в любом хорошем словаре). С.5 ветвисторогатый – с рогами в полном развитьи, т.е. с концевыми развилками. С.6 озеро Китеж – аллюзия на баснословный град Китеж, сияющий в русской сказке с озерного дна. С.6 господин Элиот – мы вновь повстречаем его на страницах 213 и 233 в обществе автора “Плотных людей” и “Строкагонии”. С.6 контрфогговый – Филеас Фогг, кругосветный путешественник у Жюля Верна, двигавшийся с запада на восток. С.6 “Ночные проказники” – их имена взяты (с искажениями) из детского франкоязычного комикса. С.7 доктор Лапинэ – по какой-то неясной, но определенно несимпатичной причине большая часть врачей носит в этой книге фамилии, связанные с зайцами. Французскому lapin в “Лапинэ” соответствует русский “Кролик” – любимый лепидоптерист Ады (С.7 и далее), а русский “заяц” звучит наподобие немецкого Seitz (немец-гинеколог на c.105); еще имеется латинский cuniculus в фамилии “Никулин” (внук выдающегося знатока грызунов Куникулинова, c.200) и греческий lagos в фамилии “Лягосс” (доктор, навещающий одряхлевшего Вана). Отметим также Кониглиетто – итальянского специалиста по раку крови, c.175. С.7 мизерный – франко-русская форма слова “мизерабль” в значении “отверженный”. С.7 c'est bien le cas de le...
4. Память, говори (глава 14)
Входимость: 27. Размер: 36кб.
Часть текста: жизнь. Двадцать лет, проведенных в родной России (1899­1919), это дуга тезиса. Двадцать один год добровольного изгнания в Англии, Германии и Франции (1919­1940) – очевидный антитезис. Годы, которые я провел на новой моей родине (1940­1960), образуют синтез – и новый тезис. Сейчас моим предметом является антитезис, а точнее – моя европейская жизнь после окончания (в 1922-ом) Кембриджа. Оглядываясь на эти годы изгнанничества, я вижу себя и тысячи других русских людей, ведущими несколько странную, но не лишенную приятности, жизнь в вещественной нищете и духовной неге, среди не играющих ровно никакой роли иностранцев, призрачных немцев и французов, в чьих, не столь иллюзорных, городах нам, изгнанникам, доводилось жить. Глазам разума туземцы эти представлялись прозрачными, плоскими фигурами, вырезанными из целлофана, и хотя мы пользовались их изобретениями, аплодировали их клоунам, рвали росшие при их дорогах сливы и яблоки, между ними и нами не было и подобия тех человеческих отношений, которые у большинства эмигрантов были между собой. Порой казалось, что мы игнорируем их примерно так же, как бесцеремонный или очень глупый захватчик игнорирует бесформенную и безликую массу аборигенов; однако время от времени, – и по правде сказать, частенько, – призрачный мир, по которому мирно прогуливались наши музы и муки, вдруг отвратительно содрогался и ясно показывал нам, кто собственно бесплотный пленник, а кто жирный хан. Наша безнадежная физическая зависимость от того или другого государства, холодно предоставившего нам политическое убежище, становилась особенно очевидной, когда приходилось добывать или продлевать какую-нибудь дурацкую “визу”, какую-нибудь чертову “карт д'идантите”, ибо тогда жадный бюрократический ад норовил засосать просителя, и он изнывал и чах, пока пухли его досье в столах крысоусых консулов и полицейских чиновников. “Документы”, как уже было сказано, – это плацента русского человека. Лига Наций наделила...
5. Дар. (страница 8)
Входимость: 25. Размер: 95кб.
Часть текста: что с ними делали, как скручивали и мучили их, хохоча (так хохочут русалки на речках, протекающих невдалеке от скитов и прочих мест спасения) дочки доктора Васильева. Вкусы его были вполне добротны. Его эпатировал Гюго. Ему импонировал Суинберн (что совсем не странно, если вдуматься). В списке книг, прочитанных им в крепости, фамилия Флобера написана по-французски через "о", и действительно, он его ставил ниже Захер-Мазоха и Шпильгагена. Он любил Беранже, как его любили средние французы. "Помилуйте, - восклицает Стеклов, - вы говорите, что этот человек был не поэтичен? Да знаете ли вы, что он со слезами восторга декламировал Беранже и Рылеева!" Его вкусы только окаменели в Сибири, - и по странной деликатности исторической судьбы, Россия за двадцать лет его изгнания не произвела (до Чехова) ни одного настоящего писателя, начала которого он не видел воочию в деятельный период жизни. Из разговоров с ним в Астрахани выясняется: "да-с, графский-то титул и сделал из Толстого великого-писателя-земли-русской": когда же к нему приставали, кто же лучший современный беллетрист, то он называл Максима Белинского. Юношей он записал в дневнике: "Политическая литература - высшая литература". Впоследствии пространно рассуждая о Белинском (Виссарионе, конечно), о котором распространяться, собственно, не полагалось, он ему следовал, говоря, что...

© 2000- NIV