Камера Обскура
(страница 4)

Страница: 1 2 3 4 5 6 7

XVI

"Однако", - сказал Горн, когда он с Магдой завернул за угол. "Однако", - повторил он. "Признаюсь, - добавил он через полминуты, - что никак не надеялся так легко тебя разыскать."

Магда семенила рядом, плотно запахнувшись в котиковое пальто. Горн взял ее под локоть и заставил ее остановиться.

"Я прямо глазам своим не поверил. Как ты попала туда? Посмотри же на меня. Ты, знаешь, стала такой красавицей..."

Магда вдруг всхлипнула и отвернулась. Он потянул ее за рукав - она отвернулась еще круче, они закружились на месте.

"Брось, - сказал он. - Ответь мне что-нибудь! Как тебе удобнее - ко мне или к тебе? Да что ты, право, как немая?"

Она вырвалась и быстро пошла назад, к углу. Горн последовал за ней.

"Какая ты все-таки дрянь", - проговорил он неопределенно.

Магда ускорила шаг. Он снова настиг ее.

"Пойдем же ко мне, дура, - сказал Горн. - Вот смотри..." - Он вынул бумажник.

Магда ловко и точно ударила его наотмашь по лицу.

"Кольца у тебя колючие", - проговорил он спокойно и продолжал за ней идти следом, торопливо роясь в бумажнике.

Магда добежала до подъезда, начала отпирать дверь. Горн протянул ей что-то, но вдруг поднял брови.

"Ах, вот оно что", - проговорил он, с удивлением узнав подъезд, из которого они только что вышли.

Магда, не оглядываясь, толкала дверь. "Возьми же", - сказал он грубо. И так как она не брала, сунул то, что держал, ей за меховой воротник. Дверь бухнула ему в лицо. Он постоял, взял в кулак нижнюю губу, несколько раз задумчиво ее потянул и погодя двинулся прочь.

Магда в темноте добралась до первой площадки, хотела подняться выше, но вдруг ослабела, опустилась на ступеньку и так зарыдала, как, пожалуй, еще не рыдала никогда, - даже тогда, когда он ее покинул. Что-то касалось ее шеи, она закинула руку, как бы что-то стирая с затылка, и нащупала бумажку. Она встала со ступени и, тонко скуля, нащупала кнопку, нажала, ударил свет, - и Магда увидела, что у ней в руке вовсе не американская ассигнация, а листок ватманской бумаги, на котором слегка смазанный карандашный рисунок - девочка, видная со спины, лежащая боком на постели, в рубашке, задравшейся на ляжке и сползавшей с плеча. Она посмотрела на испод и увидела чернилами написанную дату. Это был день, месяц и год, когда он покинул ее. Недаром он велел ей не оглядываться и легонько шуршал. Неужели прошло с тех пор всего только четырнадцать месяцев?

Тут со стуком потух свет, и Магда, прислонясь к стенке лифта, зарыдала снова. Она плакала о том, что он тогда бросил ее, о том, что она могла бы теперь уже больше года быть с ним счастливой, если б удалось его тогда удержать, - она плакала о том, что, останься он с ней, она избежала бы японцев, старика, Кречмара, - и еще она плакала о том, что давеча, за ужином, Горн трогал ее за правое колено, а Кречмар - за левое, словно справа был рай, а слева - ад.

Она высморкалась, пошарила в темноте, опять нажала кнопку. Свет ее немного успокоил. Она еще раз посмотрела на рисунок, подумала, решила, что, как он ни дорог ей, хранить его опасно, и, разорвав бумажку на клочки, бросила их сквозь решетку в лифтовый колодец, и это почему-то напомнило ей раннее детство. Затем она вынула зеркальце, напудрила кругообразным движением лицо, сильно натянув верхнюю губу, и, суя пудреницу в сумку, быстро побежала наверх.

"Отчего так долго?" - спросил Кречмар. Он уже был в пижаме.

Магда объяснила, что никак не могла отделаться от старичка Ламперта, который непременно хотел ее усадить в автомобиль и подвезти.

"Как у моей красавицы глаза блестят, - бормотал он, дыша на нее вином. - Какая она у меня усталая, пышущая..."

"Нет, сегодня ничего не будет, - тихо возразила Магда. - Оставь, оставь, я сегодня не могу"

"Магда, пожалуйста, - протянул Кречмар. - Я умоляю тебя, я так сейчас мечтал - вот ты придешь. Я так люблю, когда ты немножко пьяная..."

"Там будет видно. Сперва я хочу кое о чем тебя, Бруно, спросить. Скажи, ты уже начал хлопотать о разводе?"

"О разводе?" - повторил он глуповато.

"Я иногда не понимаю тебя, Бруно. Ведь нужно это все как-то оформить. Или ты, может быть, думаешь через некоторое время бросить меня и вернуться к Лисхен?"

"Бросить тебя?"

"Что ты за мной, идиот, все повторяешь? Нет, пожалуйста, прежде чем лезть ко мне, объясни толком".

"Хорошо, хорошо, - сказал он. - Я в понедельник поговорю с моим поверенным".

"Наверное? Ты обещаешь?"

Он кивнул и жадно обнял ее. Магда, стиснув челюсти, честно попробовала покориться, но, помимо воли, вдруг начала похохатывать, будто от щекотки, и это перешло в истерический припадок. "Ты же видишь, я сегодня не могу, я устала", - вскрикивала она и застучала зубами о край стакана, который Кречмар испуганно ей совал.

XVII

Роберт Горн был в довольно странном положении. Талантливейший карикатурист, создатель модного зверька, он года два-три тому назад разбогател чрезвычайно, а ныне, исподволь и неуклонно, возвращался если не к нищете, то во всяком случае к заработкам очень посредственным. Таланта своего он отнюдь не утратил - более того, он рисовал тоньше и тверже, чем прежде, - но что-то неуловимое случилось в отношении к нему со стороны публики - в Америке и в Англии Чипи надоела, приелась, уступила место другой твари, созданию удачливого коллеги. Эти зверьки, куклы - сущие эфемеры. Кто помнит теперь черного, как сажа, голливога в вороном ореоле дыбом стоящих волос, с пуговицами от портов вместо глаз и красным байковым ртищем?

Если, вообще говоря, дар Горна только укрепился, то по отношению к Чипи он несомненно иссяк. Последние его портреты морской свинки были слабы. Он почувствовал это и решил Чипи похоронить. Заключительный рисунок изображал лунную ночь, могилку и надгробный камень с короткой эпитафией. Кое-кто из иностранных издателей, еще не почуявших обреченности Чипи, встревожился, просил его непременно продолжать. Но он теперь испытывает непреодолимое отвращение к своему детищу. Чипи, ненадежная Чипи, успела заслонить все другие его работы, и это он ей не мог простить.

Деньги, шедшие к нему самотеком, так же от него и уходили. Будучи человеком азартным и большим мастером по части блефа, он из всех карточных игр ставил выше всего покер и в покер мог играть двадцать четыре часа подряд, а то и дольше. Ему, изощренному сновидцу (ибо видеть сны - тоже искусство), чаще всего снилось следующее: он собирает в пачечку сданные ему пять карт (что за лоснистая, ярко-крапчатая у них рубашка), смотрит первую - шут в колпаке с бубенчиками, волшебный джокер; затем осторожным и легким давлением большого пальца обнажает край, только край, следующей - в уголку буква "А" и малиновое сердечко; затем край следующей, опять "А" и черный клеверный листик (брелан обеспечен); затем - та же буква и малиновый ромбик (однако, однако), в пятый раз, наконец, выдвигается карта напором пальца - Боже мой! туз пик... Это было волшебное мгновение. Он поднимал голову, начинались крупные ставки, он спокойно выпихивал на середину стола холодную кучу разноцветных фишек и с покерным, невозмутимым лицом просыпался.

Так он проснулся зимним утром после ужина у Кречмара. Первая мысль его была о Магде, вторая: нужны деньги. Состояние его души было как раз обратным тому, какое было у него при отъезде из Америки. Тогда на первом месте было желание подальше оставить за собой неоплаченные, неоплатимые долги; на втором же - мысль, что удастся, быть может, разыскать берлинскую девчонку, встреченную во время короткого пребывания на родине.

Любовные свои приключения Горн вспоминал без неги. За эти пятнадцать лет, то есть с тех пор, как он, юношей, накануне войны (очень удачно избегнутой) прибыл из Гамбурга в Америку, за эти пятнадцать лет Горн ни в чем не отказывал своему женолюбивому нраву, но как-то так выходило, что единственным прекрасным и чистым воспоминанием оказывалась Магда, - что-то было такое милое и простенькое в ней, за этот последний год вспоминал он ее очень часто и с чувствительной грустью, которой до тех пор он был чужд, посматривал на сохраненный им быстрый карандашный эскиз. Это было даже странно, ибо трудно себе представить более холодного, глумливого и безнравственного человека, чем этот талантливый карикатурист. Начал он с того, что в Гамбурге беспечно оставил нищую, полоумную мать, которая на другой же день после его бегства в Америку упала в пролет лестницы и убилась насмерть. Точно так же, как он в детстве обливал керосином и поджигал живых мышей, которые, горя, еще бегали как метеоры, Горн и в зрелые годы постоянно добывал пищу для удовлетворения своего любопытства - да, это было только любопытство, остроумные забавы, рисунки на полях, комментарии к его искусству. Ему нравилось помогать жизни окарикатуриться, - спокойно наблюдать, например, как жеманная женщина, лежа в постели и томно улыбаясь спросонья, доверчиво и благородно поедает пахучий паштет, который он ей принес, - паштет, только что составленный им же из мерзейших дворовых отбросов. Войдя же в лавку восточных тканей, он незаметно бросал тлеющий окурок на сложенный в углу шелковый товар и, одним глазом глядя на старика еврея, с улыбкой нежности и надежды разворачивающего перед ним за шалью шаль, другим наблюдал, как в углу лавки язва окурка успела проесть дорогой шелк. Этот контраст и был для него сущностью карикатуры. Очень забавен, конечно, анекдотический ученик, который, чтобы остановить и этим спасти великого мастера, обливает из ведра только что оконченную фреску, заметив, что мастер, щурясь и пятясь с кистью в руке, сейчас дойдет до конца площадки и рухнет с лесов в пропасть храма, - но насколько смешнее спокойно дать великому мастеру вдохновенно допятиться... Самые смешные рисунки в журналах именно и основаны на этой тонкой жестокости, с одной стороны, и глуповатой доверчивости - с другой: Горн, бездейственно глядевший, как, скажем, слепой собирается сесть на свежевыкрашенную скамейку, только служил своему искусству.

Все это не относилось к чувствам, возбужденным в нем Магдой. Тут и в художественном смысле живописец в Горне торжествовал над зубоскалом. Он даже стыдился своей нежности к ней и, собственно говоря, бросил-то Магду потому, что боялся слишком к ней привязаться.

Прежде всего следует установить, живет ли она у Кречмара или только ходит к нему ночевать. Горн посмотрел на часы. Полдень. Горн посмотрел в бумажник. Пусто. Горн оделся, вышел из дорогого отдельного номера и пешком направился к Кречмару. Падал мягкий отвесный снег.

Сам Кречмар открыл ему дверь и не сразу узнал вчерашнего гостя в этом убеленном снегом человеке. Но когда тот, вытерев ноги о мат, поднял лицо, Кречмар обрадовался чрезвычайно. Ему вчера не только понравился разговор Горна, острота суждений и резкий поворот всех мыслей, - понравилась ему и наружность Горна - это чернобровое, белое, как рисовая пудра, лицо, впалые щеки, воспаленные губы, копна мягких черных волос - урод уродом, сложенный, впрочем, великолепно и одетый с небрежной американской нарядностью. "Оригинальные черты", - снова подумал он и с большим удовольствием вспомнил, что Магда, обсуждая только что вчерашний ужин, сказала:"У этого твоего художника отталкивающая морда - вот кого я ни за какие шиши не согласилась бы поцеловать". Любопытно было и то, что сказала о нем Дорианна.

Горн извинился, что явился незваный, и Кречмар, смеясь, усадил его в кресло. "Должен признаться, - продолжал Горн, - что вы - один из немногих людей в Берлине, с которым мне хочется поближе познакомиться. В Америке мужчины дружатся легче и веселее, чем здесь, - я там привык не стесняться, простите, если я вас шокирую... Но, пожалуйста, - продолжал он, - уберите эту... эту... морскую свинью с дивана, спрячьте, уничтожьте, это единственная вещь в вашем доме, которая для меня неприемлема. Кстати, разрешите мне рассмотреть поближе ваши картины - вон там, кажется, что-то хорошее".

Кречмар повел его по комнатам; в каждой было какое-нибудь замечательное полотно. Горн, глядя на картину, слегка откидывался, вытянув вдоль живота руки и держа себя за кисть. В течение их прогулки пришлось пройти через коридор. В это мгновение из ванной выскочила в пестром халате Магда. Она побежала в глубь коридора и чуть не потеряла туфлю. "Сюда", - сказал Кречмар, смущенно посмеиваясь, и Горн последовал за ним в библиотечную. "Если я не ошибаюсь, - сказал он с улыбкой, - это была фрейлейн Петерс, - она ваша родственница?"

"Чего тут дурака валять, - быстро подумал Кречмар. - Этому остроглазому человеку наплевать на условности". "Моя любовница", - ответил он вслух, впервые назвав так Магду в разговоре с посторонним.

Он предложил Горну отобедать, и тот бодро согласился. Магда вышла к столу томная, но спокойная - чувство чего-то потрясающего, невероятного, чувство, с которым она вчера едва справилась, нынче смягчилось и засквозило счастьем. Сидя между двух этих мужчин, она чувствовала себя главной участницей таинственной и страстной фильмовой драмы и старалась вести себя подобающим образом, чуть-чуть улыбаясь, опускала ресницы, нежно клала ладони Кречмару на рукав, прося его передать ей фрукты, и скользящим, так называемым "безразличным" взглядом окидывала прежнего своего любовника. "Теперь уж я его не отпущу", - вдруг подумала она и судорожно повела лопатками.

Горн говорил об Америке, о тихой, старомодной американской провинции, о больших озерах, о любопытном обряде погребения у индейцев. Изредка он поглядывал на Магду, и она, как все женщины, машинально проверяла глазом и даже легким движением пальцев то место своего платья, которое на миг затронул его взгляд. "А мы скоро увидим кое-кого на экране", - сказал Кречмар подмигнув, и Магда надула свои мягкие розовые губы и слегка хлопнула его по руке. "Вы актриса? - сказал Горн. - Вот как. Где же вы снимаетесь?"

Она объяснила, не глядя на него и испытывая большую гордость от того, что он оказался известным художником, а она - фильмовой дивой, и оба как бы стоят теперь на одном уровне.

Горн ушел сразу после обеда, прикинул мысленно, чем заняться, и отправился в игорный клуб. Через день он позвонил Кречмару, и они вдвоем побывали на выставке картин. Еще через день Горн у него ужинал, а затем как-то забежал ненароком, но Магды не было дома, и ему пришлось удовольствоваться задушевной беседой с Кречмаром. Горн начинал сердиться. Наконец судьба над ним сжалилась. Это случилось на матче хоккея в Спорт-Паласе.

Когда они втроем пробирались к ложе, Кречмар в десяти шагах от себя заметил затылок Макса и косичку дочери. Вышло неожиданно, и глупо, и страшно; он в первое мгновение совершенно потерялся и, неловко повернувшись, сильно толкнул боком Магду. "Полегче!" - сказала она довольно резко.

"Вот что, - проговорил Кречмар, - вы садитесь, закажите что-нибудь, а я должен пойти позвонить по телефону, - совсем вылетело из головы". "Пожалуйста, не уходи", - сказала Магда и встала. "Ах, это необходимо, - продолжал он, сутулясь, стараясь сделаться меньше и мучительно спрашивая себя: Ирма видит меня или не видит? - Необходимо ...Если меня задержат, не взыщи. Извините, пожалуйста, господин Горн".

"Я прошу тебя остаться", - тихо повторила Магда.

Но, не обратив внимания на ее странный взгляд, на румянец, на подергивание губ, он еще больше сгорбился и поспешно протискался к выходу.

"Наконец-то", - торжественно сказал Горн.

Они сидели рядом за чисто накрытым столиком, и внизу, сразу за барьером, ширилась огромная ледяная арена. Играла музыка. Пустынный еще лед отливал маслянисто-сизым блеском.

"Теперь ты понимаешь?" - вдруг спросила Магда, сама едва зная, что спрашивает.

Горн хотел было ответить, но тут вся исполинская зала затрещала рукоплесканьями. Он завладел под столом ее маленькой горячей рукой. Магда почувствовала опять, как тогда, на улице, приступ слез, но руки не отняла.

На лед вылетела женщина в красном, описала изумительный круг и сделала пируэт. Ее большие коньки скользили молниевидно и резали лед с мучительным звуком.

"Ты меня бросил", - начала Магда.

"Да, но я же вернулся. Не реви. Посмотри, как она пляшет. Ты давно с ним?"

Магда заговорила, но опять поднялся гул; она облокотилась на стол и некоторое время сидела, закрывшись рукой и закусив губу.

"А вот и они", - задумчиво проговорил Горн.

Переливалось шумное волнение. На лед плавно выехали игроки, сперва шведы, потом немцы. Очень хорош был голкипер в толстом своем свэтере и с огромными кожаными щитами на голенях.

"...он собирается с ней разводиться. Ты понимаешь, как ты появился некстати..."

"Какая чушь. Неужели ты думаешь, что он женится на тебе!"

"А ты вот помешай, тогда не женится".

"Нет, Магда, он этого никогда не сделает".

"А я тебе говорю, что сделает".

Они тут же поссорились, но шевелили губами неслышно, так как было кругом шумно - захлебывающийся, радостный человеческий лай. Там, на льду, изогнутые палки подцепляли проворно скользящий пласток, передавали его друг дружке, с размаху били по нему или подкатывали его, - игроки летели во весь опор, то разбегаясь вдруг концентрическими кругами, то соединяясь опять, - и голкипер, весь собравшись, сжавши так ноги, что щиты сливались в одну поверхность, упруго ездил на месте, выглядывая, куда придется удар.

"...это ужасно, что ты вернулся. Ты же, по сравнению с ним, нищий. Боже мой, теперь я знаю, все будет испорчено".

"Пустяки, пустяки, мы будем крайне осторожны".

"Знаешь что, - сказала Магда, - увези меня отсюда. У меня голова трещит от этого гула, я не могу. Он, видно, уже не вернется, а если вернется, черт с ним".

"Пойдем ко мне, не будь дурой. Только на часок".

"Ты с ума сошел. Я рисковать не намерена. Я обрабатываю его около года, и только теперь мы договорились до развода. Неужели я стану рисковать?"

"Он не женится", - сказал Горн убежденно.

"Ты меня отвезешь домой или нет?" - спросила она и быстро подумала: "В автомобиле поцелую".

"Скажи, как ты вынюхала, что у меня нет денег?"

"Ах, это видно по твоим глазам", - сказала она и прижала к ушам ладони, так как шум поднялся нестерпимый, - забили гол, шведский вратарь лежал на льду, выбитая палка, тихо крутясь, скользила в сторону, словно потерянное весло.

"Не понимаю, зачем ты откладываешь, Магда. Это случится неизбежно - нечего терять золотое время".

Они вышли из ложи. Магда вдруг покраснела и сдвинула брови. На нее смотрел толстый темноглазый господин - взгляд его выражал отвращение. Рядом с ним сидела девочка и, уставившись в огромный черный бинокль, следила за возобновившейся игрой.

"Обернись, - сказала Магда своему спутнику. - Видишь этого толстяка и девочку, вон там, видишь? Это его шурин и дочка. Понимаю, почему мой трус улизнул, жалко, что я не заметила раньше. Толстяк меня раз выругал девкой. Если б его кто-нибудь избил..."

"А ты еще говоришь о браке, - сказал Горн, идя за ней вниз по лестнице. - Никогда он не женится. Поедем сейчас ко мне, ну на полчасика. Не хочешь? Ах, ладно, ладно. Я просто так. Я тебя отвезу, только помни, что у меня нет мелочи".

XVIII

Макс проводил ее взглядом: у добрейшего этого человека чесались руки. Он подивился, кто ее спутник, и где Кречмар, и долго еще поглядывал с опаской по сторонам, боясь вдруг увидеть не только Магду, но и Кречмара. Было большое облегчение, когда кончилась игра и можно было Ирму увезти. "Ничего не скажу Аннелизе", - решил он, когда приехали домой. Ирма была молчалива - только кивала и улыбалась на вопросы матери.

"Самое удивительное, как они не устают так бегать по льду", - сказал Макс.

Аннелиза задумчиво взглянула на него, потом обратилась к дочке: "Спать, спать". "Ах, нет", - сонно сказала Ирма. "Что ты, полночь. Как же можно!"

"Скажи, Макс, - спросила Аннелиза, когда девочку уложили, - у меня почему-то чувство, что произошло там что-то, мне было так беспокойно дома. Макс, скажи мне?"

Он смутился. После размолвки с мужем у Аннелизы развилась прямо какая-то телепатическая впечатлительность.

"Никаких встреч?" - настаивала она. - "Наверное?"

"Ах, перестань. Откуда ты взяла?"

"Я всегда этого боюсь", - сказала она тихо.

На другое утро Аннелиза проснулась оттого, что бонна вошла в комнату, держа в руке градусник. "Ирма больна, сударыня, - объявила она с улыбкой. - Вот - тридцать восемь и пять". "Тридцать восемь и пять", - повторила Аннелиза, а в мыслях мелькнуло: "Ну вот, недаром я беспокоилась".

Она выскочила из постели и поспешила в детскую. Ирма лежала навзничь и блестящими глазами глядела в потолок. "Там рыбак и лодка", - сказала она, показывая движением бровей на потолок, где лучи лампы (было еще очень рано, и шел снег) образовали какие-то узоры. "Горлышко не болит?" - спросила Аннелиза, поправляя одеяло и глядя с беспокойством на остренькое лицо дочери. "Боже мой, какой лоб горячий!" - воскликнула она, откидывая со лба Ирмы легкие, бледные волосы. "И еще тростники", - тихо проговорила Ирма, глядя вверх.

"Надо позвонить доктору", - сказала Аннелиза, обратившись к бонне. "Ах, сударыня, нет нужды, - возразила та с неизменной улыбкой. - я дам ей горячего чаю с лимоном, аспирину, укрою. Все сейчас больны гриппом".

Аннелиза постучала к Максу, который брился. Так, с намыленными щеками, он и вошел к Ирме. Макс постоянно умудрялся порезаться - даже безопасной бритвой, - и сейчас у него на подбородке расплывалось сквозь пену ярко-красное пятно. "Земляника со сливками", - тихо и томно произнесла Ирма, когда он нагнулся над ней. "Она бредит!" - испуганно сказал Макс, обернувшись к бонне. "Ах, какое, - сказала та преспокойно. - Это про ваш подбородок".

Врач, обыкновенно лечивший у них с тех пор, как родилась Ирма, оказался в отъезде, и Аннелиза не обратилась к его заместителю, а вызвала другого доктора, который в свое время бывал у них в гостях и слыл превосходным интернистом. Доктор явился под вечер, сел на край Ирминой постели, и, глядя в угол, стал считать пульс. Ирма рассматривала его белый бобрик, обезьянье ухо, извилистую жилу на виске. "Так-с", - произнес он, посмотрев на нее поверх очков. Он велел ей сесть. Аннелиза помогла снять рубашку. Ирма была очень беленькая и худенькая. Доктор стал трамбовать ее спину стетоскопом, тяжело дыша и прося ее дышать тоже. "Так-с", - сказал он опять. Наконец, после еще некоторых манипуляций, он разогнулся, и Аннелиза повела его в кабинет, где он сел писать рецепты. "Да, грипп, - сказал он. - Повсеместно. Вчера даже отменили концерт. Заболели и певица и ее аккомпаниатор".

На другое утро температура слегка понизилась. Зато Макс был очень красен, поминутно сморкался, однако отказался лечь и даже поехал к себе в контору. Бонна тоже чихала.

Вечером, когда Аннелиза вынула теплую стеклянную трубочку из-под мышки у дочери, она с радостью увидела, что ртуть едва перешла через красную черточку жара. Ирма пощурилась от света и потом повернулась к стенке. В комнате потемнело. Было тепло, уютно и немножко сумбурно. Она вскоре заснула, но проснулась среди ночи от ужасно неприятного сна. Хотелось пить. Ирма нащупала на столике стакан с лимонадом, выпила, чмокая и поглатывая, и поставила обратно, почти без звона. В спальне было как-будто темнее, чем обыкновенно. За стеной надрывно и как-то восторженно храпела бонна. Ирма послушала этот храп, потом стала ждать рокота электрического поезда, который как раз вылезал из-под земли неподалеку от дома. Но рокота все не было. Вероятно, поезда уже не шли. Она лежала с открытыми глазами, и вдруг донесся с улицы знакомый свист на четырех нотах. Так свистел ее отец, когда вечером возвращался домой, - просто предупреждал, что сейчас он и сам появится, и можно велеть подавать. Ирма отлично знала, что это сейчас свищет не отец, а странный человек, который уже недели две, как повадился ходить в гости к даме, живущей наверху, - Ирме поведала об этом дочка швейцара и показала ей язык, когда Ирма резонно заметила, что глупо приходить так поздно. Самое удивительное и таинственное, однако, было то, что он свистел точь-в-точь, как отец, но об этом не следовало распространяться: отец поселился отдельно со своей маленькой подругой - это Ирма узнала из разговора двух знакомых дам, спускавшихся по лестнице. Свист под окном повторился. Ирма подумала: "Кто знает, это может быть все-таки отец, и его никто не впускает, и говорят нарочно, что это чужой". Она откинула одеяло и на цыпочках подошла к окну. По дороге она толкнула стул, но бонна продолжала трубить и клокотать как ни в чем не бывало. Когда она открыла, пахло чудесным морозным воздухом. На мостовой стоял человек и глядел наверх. Она довольно долго смотрела на него - к ее большому разочарованию, это не был отец. Человек постоял, потом повернулся и ушел. Ирме стало жалко его - надо было бы, собственно, открыть ему, - но она так закоченела, что едва хватило сил запереть окно. Вернувшись в постель, она никак не могла согреться, и когда наконец заснула, ей приснилось, что она играет с отцом в хоккей, и отец, смеясь, толкнул ее, она упала спиной на лед, лед колет, а встать невозможно.

Утром у нее было сорок и три десятых, и доктор, которого тотчас вызвали, велел немедленно облечь ее в тугой компресс. Аннелиза вдруг почувствовала, что сходит с ума, что судьба просто не имеет права так ее мучить, и решила не поддаваться и даже улыбалась, когда прощалась с доктором. Перед уходом он еще раз заглянул к бонне, которая прямо сгорала от жара, но у этой здоровенной женщины ничего не было серьезного. Макс проводил доктора до прихожей и простуженным голосом, стараясь говорить шепотом, спросил, правда ли, что жизнь Ирмы не в опасности. Доктор Ламперт оглянулся на дверь и поджал губы. "Завтра посмотрим, - сказал он. - Я, впрочем, еще и сегодня заеду". "Все то же самое, - думал он, сходя по лестнице. - Те же вопросы, те же умоляющие взгляды". Он посмотрел в записную книжку и сел в автомобиль, а минут через пять уже входил в другую квартиру. Кречмар встретил его в шелковой куртке с бранденбургами. "Она со вчерашнего дня какая-то кислая, - сказал он. - Жалуется, что все болит". "Жар есть?" - спросил Ламперт, с некоторой тоской думая о том, сказать ли этому глупо озабоченному человеку, что его дочь опасно больна. "Температуры как будто нет, - сказал Кречмар с тревогой в голосе. - Но я слышал, что грипп без температуры - очень неприятная вещь". "К чему, собственно, рассказывать?" - подумал Ламперт. - "Семью он бросил с совершенной беспечностью. Захотят - известят сами. Нечего мне соваться в это".

"Ну, ну, - сказал Ламперт, - покажите мне нашу милую больную".

Магда лежала на кушетке, вся в шелковых кружевах, злая и розовая, рядом сидел, скрестив ноги, художник Горн и карандашом рисовал на исподе папиросной коробки ее прелестную голову. "Прелестная, слова нет, - подумал Ламперт. - А все-таки в ней есть что-то от гадюки".

Горн, посвистывая, ушел в соседнюю комнату, и Ламперт с легким вздохом приступил к осмотру больной.

Маленькая простуда - больше ничего.

"Пускай посидит дома два-три дня, - сказал Ламперт. - Как у вас с кинематографом? Кончили сниматься?"

"Ох, слава Богу, кончила! - ответила Магда, томно запахиваясь. - Но скоро будут нам фильму показывать, я непременно должна быть к тому времени здорова".

"С другой же стороны, - беспричинно подумал Ламперт, - он с этой молодой дрянью сядет в галошу".

Когда врач ушел, Горн вернулся в гостиную и продолжал небрежно рисовать, посвистывая сквозь зубы. Кречмар стоял рядом и смотрел на ритмический ход его белой руки. Потом он пошел к себе в кабинет дописывать статью о нашумевшей выставке.

"Друг дома", - сказал Горн и усмехнулся.

Магда посмотрела на него и сердито проговорила:

"Да, я тебя люблю, такого большого урода, - но ничего не поделаешь..."

Он повертел коробку перед собой, потом бросил ее на стол.

"Послушай, Магда, ты все-таки когда-нибудь собираешься ко мне прийти? Очень, конечно, веселы эти мои визиты, но что же дальше?"

"Во-первых, говори тише; во-вторых, я вижу, что ты будешь доволен только тогда, когда начнутся всякие ужасные неосторожности, и он меня убьет или выгонит из дому, и будем мы с тобой без гроша".

"Убьет... - усмехнулся Горн. - Тоже скажешь".

"Ах, подожди немножко, я прошу тебя. Ты понимаешь, - когда он на мне женится, мне будет как-то спокойнее, свободнее... Из дому жену так легко не выгонишь. Кроме того, имеется кинематограф, - всякие у меня планы".

"Кинематограф", - усмехнулся Горн.

"Да, вот увидишь. Я уверена, что фильма вышла чудная. Надо ждать... Мне так же невтерпеж, как и тебе".

Он пересел к ней на кушетку и обнял ее за плечо. "Нет, нет", - сказала она, уже дрожа и хмурясь. "В виде закуски - один поцелуй, - в виде закуски". "Только недолгий", - сказала она глухо.

Он нагнулся к ней, но вдруг стукнула дальняя дверь, послышались шаги.

Горн хотел выпрямиться, но в тот же миг заметил, что шелковое кружево на плече у Магды захватило пуговицу на его обшлаге. Магда быстро принялась распутывать, - но шаги уже приближались, Горн рванул руку, кружево, однако, было плотное, Магда зашипела, теребя ногтями петли, - и тут вошел Кречмар.

"Я не обнимаю фрейлейн Петерс", - бодро сказал Горн. - Я только хотел поправить подушку и запутался.

Магда продолжала теребить кружево, не поднимая ресниц, - положение было чрезвычайно карикатурное, Горн мысленно отметил его с восхищением.

Кречмар молча вынул перочинный нож и открыл его, сломав себе ноготь. Карикатура продолжалась.

"Только не зарежьте ее", - восторженно сказал Горн и начал смеяться. "Пусти", - произнес Кречмар, но Магда крикнула: "Не смей резать, лучше отпороть пуговицу!" ("Ну, это положим!" - радостно вставил Горн). Был миг, когда оба мужчины как бы навалились на нее. Горн на всякий случай дернулся опять, что-то треснуло, он освободился.

"Пойдемте ко мне в кабинет", - сказал Кречмар, не глядя на Горна.

"Ну-с, надо держать ухо востро", - подумал Горн и очень кстати вспомнил прием, которым он уже два раза в жизни пользовался, чтоб отвлечь внимание соперника.

"Садитесь, - сказал Кречмар. - Вот что. Я хотел попросить вас сделать несколько рисунков - тут была интересная выставка, - мне бы хотелось, чтобы вы сделали несколько карикатур на те или иные картины, которые я разношу в моей статье, - чтоб вышли, так сказать, иллюстрации к ней. Статья очень сложная, язвительная..."

"Эге, - подумал Горн, - это у него, значит, хмурость работающей фантазии. Какая прелесть!"

"Я к вашим услугам, - проговорил он вслух. - С удовольствием. У меня тоже к вам небольшая просьба. Жду гонорара из нескольких мест, и сейчас мне приходится туговато, - вы могли бы мне одолжить - пустяк, скажем: тысячу марок?"

"Ах, конечно, конечно. И больше, если хотите. И само собой разумеется, что вы должны назначить мне цену на иллюстрации".

"Это каталог? - спросил Горн. - Можно посмотреть?"

"Все женщины, женщины, - с нарочитой брезгливостью произнес Горн, разглядывая репродукции. - Мальчишек совсем не рисуют".

"А на что вам они?", - лукаво спросил Кречмар.

Горн простодушно объяснил.

"Ну, это дело вкуса", - сказал Кречмар и продолжал, щеголяя широтой своих взглядов: "Конечно, я не осуждаю вас. Это, знаете, часто встречается среди людей искусства. Меня бы это покоробило в чиновнике или в лавочнике, - но живописец, музыкант - другое дело. Впрочем, одно могу вам сказать: вы очень много теряете".

"Благодарю покорно, для меня женщина - только милое млекопитающее, - нет, нет, увольте!"

Кречмар рассмеялся. "Ну, если на то пошло, и я должен вам кое в чем признаться. Дорианна, как увидела вас, сразу сказала, что вы к женскому полу равнодушны".

XIX

Прошло три дня, Магда все еще покашливала и, будучи чрезвычайно мнительной, не выходила - валялась на кушетке в кимоно. Кречмар работал у себя в кабинете. От нечего делать Магда стала развлекаться тем, чему ее как-то научил Горн: удобно расположившись среди подушек, она звонила незнакомым людям, фирмам, магазинам, заказывала вещи, которые она велела посылать по выбранным в телефонной книжке адресам, дурачила солидных людей, десять раз подряд звонила по одному и тому же номеру, доводя до исступления занятого человека, - и выходило иногда очень забавно, и бывали замечательные объяснения в любви и еще более замечательная ругань. Вошел Кречмар, остановился, глядя на нее со смехом и любовью, и слушал, как она заказывает для кого-то гроб. Кимоно на груди распахнулось, она сучила ножками от озорной радости, длинные глаза блистали и щурились. Он сейчас испытывал к ней страстную нежность (еще обостренную тем, что последнюю неделю она, ссылясь на болезнь, не подпускала его) и тихо стоял поодаль, боясь подойти, боясь испортить ей забаву.

Теперь она рассказывала какому-то профессору Груневальду вымышленную историю своей жизни и умоляла, чтоб он встретил ее в полночь у знаменитых вокзальных часов напротив Зоологического сада, - и профессор на другом конце провода мучительно и тяжелодумно решал про себя, мистификация ли это или дань его славе экономиста и философа.

Ввиду этих Магдиных утех, не удивительно, что Максу, вот уже полчаса, не удавалось добиться телефонного соединения с квартирой Кречмара. Он пробовал вновь и вновь, и всякий раз - невозмутимое жужжание. Наконец он встал, почувствовал головокружение и сел опять: эти ночи он не спал вовсе, но не все ль равно, сейчас его долг - вызвать Кречмара. Судьба невозмутимым жужжанием как будто препятствовала его намерению, но Макс был настойчив: если не так, то иначе. Он на цыпочках прошел в детскую, где было темновато и очень тихо, несмотря на смутное присутствие нескольких людей, глянул на затылок Аннелизы, на ее пуховый платок, - и, вдруг решившись, повернулся, вышел вон, мыча и задыхаясь от слез, напялил пальто и поехал звать Кречмара.

"Подождите", - сказал он шоферу, сойдя на панель пред знакомым домом.

Он уже напирал на тяжелую парадную дверь, когда сзади подоспел Горн, и они вошли вместе. На лестнице они взглянули друг на друга и тотчас вспомнили хоккейную игру. "Вы к господину Кречмару?" - спросил Макс. Горн улыбнулся и кивнул. "Так вот что: сейчас ему будет не до гостей, я - брат жены, я к нему с невеселой вестью".

"Давайте передам?" - гладким голосом предложил Горн, невозмутимо продолжая подниматься рядом.

Макс страдал одышкой; он на первой же площадке остановился, исподлобья, по-бычьи, глядя на Горна. Тот выжидательно замер и с любопытством осматривал заплаканного, багрового, толстого спутника.

"Я советую вам отложить ваше посещение, - сказал Макс, сильно дыша. - У моего затя умирает дочь".

Он двинулся дальше. Горн спокойно за ним последовал ("забавная штука, это упустить нельзя..."). Макс отлично слышал шаги за собой, но его душила мутная злоба, он боялся что не хватит дыхания дойти, и потому берег себя. Когда они добрались до двери квартиры, он повернулся к Горну и сказал: "Я не знаю, кто вы и что вы, - но я вашу настойчивость отказываюсь понимать".

"Я - друг дома", - ласково ответил Горн и, вытянув длинный прозрачно-белый указательный палец, позвонил.

"Ударить его палкой?" - подумал Макс. - "Ах, не все ли равно... Только бы скорей вернуться".

Открыл слуга (похожий, по мнению Магды, на лорда).

"Доложите, голубчик, - томно сказал Горн, - вот этот господин хочет видеть..."

"Потрудитесь не вмешиваться!" - со взрывом гнева перебил Макс и, стоя посреди прихожей, во всю силу легких позвал: "Бруно!" - и еще раз: "Бруно!"

Кречмар, увидя шурина, его перекошенное лицо, опухшие глаза, с разбегу поскользнулся и круто стал. "Ирма опасно больна, - сказал Макс, стукнув о пол тростью. - Советую тотчас поехать..."

Короткое молчание. Горн жадно смотрел на обоих. Вдруг из гостиной звонко и ясно раздался Магдин голос: "Бруно, на минутку".

"Мы сейчас поедем", - сказал Кречмар, заикаясь, и ушел в гостиную.

Магда стояла скрестив на груди руки. "Моя дочь опасно больна, - сказал Кречмар. - Я туда еду".

"Это вранье, - проговорила она злобно. - Тебя хотят заманить".

"Опомнись... Магда... ради Бога".

Она схватила его за руку: "А если я поеду с тобой вместе?"

"Магда, пожалуйста, ну пойми, меня ждут".

"...околпачить. Я тебя не отпущу..."

"Меня ждут, меня ждут", - сказал Кречмар, заикаясь и пуча глаза.

"Если ты посмеешь..."

Макс стоял в передней, продолжая стучать тростью. Горн вынул портсигар. Из гостиной послышался взрыв голосов. Горн предложил Максу папиросу. Макс, не глядя, отпихнул портсигар локтем, и папиросы рассыпались. Горн рассмеялся. Опять взрыв голосов. "О, какая мерзость..." - пробормотал Макс, дернув дверь на лестницу и, с трясущимися щеками, быстро спустился.

"Ну, что?" - шепотом спросила бонна, когда он вернулся.

"Нет, не приедет", - ответил он, закрыл на минуту ладонью глаза, потом прочистил горло и опять, как давеча, на цыпочках прошел в детскую.

Там было все по-прежнему, Ирма тихо мотала из стороны в сторону головой, полураскрытые глаза как будто не отражали света. Она тихонько икнула. Аннелиза поглаживала одеяло у ее плеча. Ирма вдруг слегка напряглась на подушках, откидывая лицо. Со стола упала ложечка - и этот звон долго оставался у всех в ушах. Сестра милосердия стала считать пульс и потом осторожно, словно боясь повредить, опустила руку девочки на одеяло. "Она, может быть, хочет пить?" - прошептала Аннелиза. Сестра покачала головой. Кто-то в комнате очень тихо кашлянул. Ирма продолжала мотаться, затем принялась медленно поднимать и выпрямлять под одеялом колено.

Скрипнула дверь, и вошла бонна, сказала что-то на ухо Максу, тот кивнул, она вышла. Дверь опять скрипнула, Аннелиза не повернула головы...

Кречмар остановился в двух шагах от постели, лишь смутно видя пуховый платок и бледные волосы жены, зато с потрясающей ясностью видя лицо дочери, ее маленькие черные ноздри и желтоватый лоск на круглом лбу. Так он простоял довольно долго, потом широко разинул рот - кто-то подоспел и взял его под локоть.

Он тяжело сел у стола в кабинете. В углу, на диване, сидели две смутно-знакомые дамы, на стуле поодаль рыдала бонна. Осанистый старик, неизвестно кто, стоял у окна и курил. На столе были хрустальная ваза с апельсинами и пепельница, полная окурков.

"Почему меня не позвали раньше?" - тихо сказал Кречмар, подняв брови, и так и остался с поднятыми бровями, а потом покачал головой и стал трещать пальцами. Все молчали. Тикали часы. Откуда-то появился Ламперт, ушел в детскую и очень скоро вернулся.

"Ну что?" - хрипло спросил Кречмар.

Ламперт, обратившись к осанистому старику, сказал что-то о камфоре и вышел.

Протекло неопределенное количество времени. За окнами было темно. Кречмар раза два входил в детскую, и всякий раз что-то кипятком подступало к горлу, и он опять возвращался в кабинет и садился у стола. Погодя он взял апельсин и машинально принялся его чистить. Было теперь еще тише, чем раньше, и за окном, должно быть, шел снег. С улицы доносились редкие, ватные звуки, по временам что-то стучало в паровом отоплении. Кто-то внизу на улице звучно свистнул на четырех нотах - и опять тишина. Кречмар медленно ел апельсин. Апельсин был очень кислый. Вдруг вошел Макс и ни на кого не глядя развел руками.

В детской Кречмар увидел спину жены, неподвижно и напряженно склонившейся над кроватью, - сестра милосердия взяла ее за плечи и отвела в полутьму. Он подошел к кровати, но все дрожало и мутилось перед ним, - на миг ясно проплыло маленькое мертвое лицо, короткая бледная губа, обнаженные передние зубы, одного не хватало - молочного зубка, молочного, - потом все опять затуманилось, и Кречмар повернулся, стараясь никого не толкнуть, вышел. Внизу дверь оказалась заперта, но погодя сошла какая-то дама в шали и впустила оснеженного и озябшего человека, вероятно, того, который только что свистал. Уже выйдя на улицу, Кречмар почему-то посмотрел на часы. Было за полночь. Неужели он пробыл там пять часов?

Он пошел по белой панели и все никак не мог освоить, что случилось. "Умерла", - повторил он несколько раз и удивительно живо вообразил Ирму влезающей к Максу на колени или бросающей о стену мяч. Меж тем как ни в чем не бывало трубили таксомоторы, небо было черно, и только там, далеко в стороне Гедехтнискирхе, чернота переходила в теплый коричневый тон, в смуглое электрическое зарево.

Наконец он добрался до дому. Магда лежала на кушетке, полуголая, размаянная, и курила. Кречмар мельком вспомнил, что ушел из дому, поссорившись с ней, но это было сейчас неважно. Она молча проследила за ним глазами, как он тихо бродит по комнате, вытирая мокрое от снегу лицо. Никакой досады она сейчас против него не испытывала - была только блаженная усталость. Недавно ушел Горн, тоже усталый и тоже очень довольный.

XX

Кречмар на некоторое время замолк. Его угнетала беспримерная тоска. Впервые, может быть, за этот год сожительства с Магдой он отчетливо осознавал тот легкий налет гнусности, который осел на его жизнь. Ныне судьба с ослепительной резкостью как бы заставила его опомниться, он слышал громовой окрик судьбы и понимал, что ему дается редкая возможность круто втащить жизнь на прежнюю высоту. Он понимал, что если сейчас вернется к жене, будет безмолвно и безотлучно при ней, - невозможное в иной, повседневной, обстановке сближение произойдет почти само собою. Некоторые воспоминания той ночи не давали ему покоя - он вспоминал, как Макс вдруг посмотрел на него влажным просящим взглядом, и потом, отвернувшись, сжал ему руку повыше локтя, - и он вспоминал, как в зеркале уловил необъяснимое выражение на лице жены, жалостное, затравленное и все-таки сродни человеческой улыбке. Он чувствовал наконец, что ежели не воспользоваться теперь же этой возможностью вернуться, то уже очень скоро встреча с Аннелизой станет столь же немыслимой, сколь была до смерти их дочери. Обо всем этом он думал честно, мучительно и глубоко и особой логикой чувств понял, что если он поедет на похороны, то уж останется с женой навсегда. Позвонив Максу, он узнал от прислуги место и час и в утро похорон встал, пока Магда еще спала, и велел слуге приготовить ему черное пальто и цилиндр. Поспешно допив кофе, он вошел в бывшую детскую Ирмы, где теперь стоял стол для пинг-понга. И тут, подбрасывая на ладони целлулоидовый шарик, он никак не мог направить мысль на детство Ирмы, а думал о том, как прыгала здесь и вскрикивала, и ложилась грудью на стол, протянув пинг-понговую лопатку, другая девочка, живая, стройная и распутная.

Он посмотрел на часы. Надо было ехать. Он бросил шарик на стол и быстро пошел в спальню поглядеть в последний раз, как Магда спит. И остановившись у постели, впиваясь глазами в это детское лицо с розовыми ненакрашенными губами и бархатным румянцем во всю щеку, Кречмар с ужасом подумал о завтрашней жизни с женой, выцветшей, серолицей, слабо пахнущей одеколоном, и эта жизнь ему представилась в виде тускло освещенного, длинного и пыльного коридора, где стоит заколоченный ящик или детская коляска (пустая), а в глубине сгущаются потемки.

С трудом оторвав взгляд от щек и плеч Магды и нервно покусывая ноготь большого пальца, он отошел к окну. Была оттепель, автомобили расплескивали лужи, на углу виднелся ярко-фиолетовый лоток с цветами, солнечное мокрое небо отражалось в стекле окна, которое мыла веселая, растрепанная горничная. "Как ты рано встал. Ты уходишь куда-нибудь?" - протянул, перевалившись через зевок, Магдин голос.

Он, не оборачиваясь, отрицательно покачал головой.

Страница: 1 2 3 4 5 6 7
© 2000- NIV